Наследство последнего императора - Николай Волынский Страница 157

– А остальные наши дети? – спросил Николай. – И наши люди?

– Насчет людей – не знаю, – сказал Авдеев. – Людей вам хватит. Не господа, чай, а арестанты! Для детей вон в проходной места хватит. Так что хоть вы и арестанты, а условия у вас царские. Не Александровский централ или Нерчинская каторга! А? – спросил он. – Что – нет так?

Романовы промолчали.

И только Мария спросила:

– А где тут удобства?

– Все здесь, – ответил Авдеев.

– Я о других удобствах. Отдельных.

– В смысле, сортир? Уборная?

Она кивнула.

– Пошли, покажу!

Николай двинулся вслед за Авдеевым. Они прошли коридором через небольшую комнату, где в махорочном дыму расположились вооруженные солдаты и двое рабочих с револьверами.

– Здесь – караул! – сказал Авдеев. – Любое распоряжение караульного личного состава выполнять беспрекословно!

Николай молча кивнул.

За караульной обнаружился тесный ватерклозет. Дверей в уборной не было.

– Это что? – спросил потрясенный Николай. – Это для людей?

– А для кого же? – удивился Авдеев. – Для папы римского, что ль?

– Нет! – возразил Николай. – Это же совсем невозможно! Это совсем невозможно! Невозможно! – повторил он. Ну, я – еще мужчина… Но у нас женщины! У меня жена, дочери! Им так невозможно – тут солдаты, нижние чины – и без дверей!..

– Ах, вон оно! – возмутился Авдеев. – Анпиратора нижние чины раздражают! Слышь, робяты? Он с вами рядом с…. не жалает!

Из караульной послышался гогот, оттуда высунулись две небритые физиономии.

– Это хто не жалает? – спросил один. – Покажь мне!

– Да вот, – указал пальцем Авдеев на Николая. – Вот этот. Знаешь его?

– Еще бы! – заявил караульный в солдатской шинели. – Это есть государственный преступник против нашей революции! Он нас на фронте без снарядов оставил. Германец из нас кровавую кашу делал, а он минуветы у дворце плясал и вина заморские наяривал. Он с Вырубовой разврат творил, а евонная баба – с Распутиным. Народ все теперь про сатрапов знает!

– Между прочим, – сообщил Авдеев, – вчера сатрап сбежать хотел. Через Омск – в Японию. Его один белогвардеец хотел вывезти, прикинувшись комиссаром из Москвы.

– Ну, стерво поганое! – солдат щелкнул затвором винтовки и прицелился Николаю в лоб. – Да я тебя в Японию в сей же час отправлю! Сразу в Порт-Артур! К моим сотоварищам из четырнадцатой роты. Все там лежат, я один живой остался. Вот сейчас и тебя туда. Без возврата!

– Остановитесь! Так нельзя!.. Папа!.. Это мой отец!

Это крикнула Мария. Она подскочила к солдату, и схватилась за ствол его винтовки.

– Стой-стой! – забеспокоившись, приказал Авдеев. – Попужал малёхо – хватит!

– Дочку свою благодари, – уже спокойнее проговорил, нехотя отводя в сторону винтовку, которую Мария по-прежнему крепко держала за ствол. – Спасла тебя сейчас. Но в следующий раз не спасет! – пригрозил он. – А мне орден дадут за грязную, но полезную работу – что землю от гада кровавого очистил!

– Пожалуйста, – умоляла Мария, – не надо! Ведь у вас тоже, наверное, есть отец!..

Солдат вырвал из ее рук винтовку и мрачно ответил:

– Моего батьку по приказу министра твоего папашки – Столыпина – повесили на перекладине дворовых ворот. И еще полдеревни повесили. За то, что по справедливости требовали землю разделить…

– Все! – приказал Авдеев. – Все по местам. И ты тоже, – сказал он Марии. – А то у нас тут и карцер найдется для нарушителей тюремного устава. В Доме особого назначения будете дисциплину держать!

Николай и Мария вернулись обратно в угловую комнату и ошеломленно застыли на пороге. Трое солдат под присмотром члена Уралисполкома Дидковского рылись в ридикюле Александры и в саквояжах. Александра лежала на кровати, отвернувшись к стене. Около нее сидел Боткин, а поодаль в растерянности стояли Демидова, Чемодуров и Трупп. Их держали на прицеле еще двое солдат.

– Это что? Что это такое, спрашиваю?! – срывающимся голосом крикнул Николай. – Грабеж среди бела дня?

Дидковский оглянулся на него и ничего не сказал. Солдаты продолжали рыться в вещах, не обратив на Николая никакого внимания.

– Что это? – обернулся Николай к Авдееву.

– А что – у тебя уже совсем повылазило? – поинтересовался Авдеев. – Не видишь – обыск.

– Кто позволил? – возмутился Николай.

– Молчать, арестант Романов! – гаркнул Авдеев. – Ты есть тут арестованный заключенный преступник самодержавия и контрреволюции! И весь твой выводок, и холуи твои – тоже заключенные. Здесь тебе – тюрьма! И будешь себя вести, как в тюрьме! За неподчинение – карцер! При попытке к бегству пулю в лоб. Как меня понял?

Николай молчал.

– Я спрашиваю, арестованный Николай Кровавый, как понял меня?! – Авдеев извлек из кобуры наган, взвел курок и ткнул стволом Николая в грудь.

– Я понял!.. – выдавил из себя Николай, – Я понял, что до сих пор имел дело с порядочными людьми…

– Ну, тут ты не ошибся! – засмеялся Авдеев и спрятал наган. – Мы еще более порядочные, чем ты думал. Будешь радоваться еще больше! Не соскучишься.

Когда солдаты ушли, бросив развороченные вещи на пол, Демидова и Чемодуров, принялись наводить порядок. Им помогала Мария, и работа постепенно ее успокоила. Александра все так же лежала неподвижно лицом к стене.

Чемодуров растерянно потоптался на месте, походил по комнате, потом ушел на кухню. Долго осматривал плиту, открыл печную дверцу. Там еще тлели угли. Отвернул кран над раковиной. Кран хрюкнул, из него пошла желтоватая вода. Он прошел в караульную.

– Гражданин комендант, – почтительно обратился Чемодуров к Авдееву. – Вы не могли бы сказать, когда прибудут остальные вещи господ… граждан…

– Романовых? – помог ему Авдеев.

– Да, именно. Самовар бы раздуть. Да у нас с собой ничего – ни чашки, ни ложки. Самовар тоже в поезде остался.

– Не бойсь! – бодро заявил Авдеев. – Пусть привыкают! А то, вишь, всю Россию в каторгу превратили, а сами и не знают, что оно есть такое удовольствие – каторга и тюрьма.

Чемодуров мягко возразил:

– Но ведь здесь есть тоже рабочие люди – я, Анна Стефановна, повар, доктор… Ни чая, ни хлеба.

Авдеев замолчал, насупил рыжие брови и сказал:

– Леший вас знает, что с вами делать… Никаких средств на вас не отпущено, – проворчал он.

Он порылся в карманах, извлек пятнадцать рублей.

– Эй, Летемин! – приказал он солдату. – Быстро в лавку! Тащи… так – каравая два… нет, три черного, пачку чаю, сахару полфунта. И быстро! А ты, Стрекотин, вниз. Там в людской самовар хозяйский. Чтоб через пять минут здесь кипел!