Экономика добра и зла. В поисках смысла экономики от Гильгамеша до Уолл-стрит - Томаш Седлачек Страница 87

Другое решение — в распространении понятия «потребление» на любые другие виды деятельности, приводящие к увеличению приносимой потребителю пользы. Результат, однако, остается прежним:

Индивидууму приносит пользу потребление (или делание) того, что увеличивает приносимую ему пользу.

Дальше это упражнение можно не продолжать: очевидно, что любая фраза о максимизации такой полезности действительна сама по себе. Получаем тавтологию:

Индивидууму приносит пользу деятельность, увеличивающая приносимую ему пользу.

А так как разным людям пользу приносят разные поступки, то получаем:

Индивид делает то, что хочет делать.

Мы видим, что это предложение бессодержательно, — и поэтому оно «действительно» всегда, так как в нем говорится, что А=А. Таким образом, к примеру, можно попытаться экономически объяснить любовь матери к ребенку и сказать, что из своей любви к нему она извлекает пользу. Если женщина чем‑нибудь жертвует ради своего малыша, то такое поведение максимизирует ее выгоду. Поэтому, например, она кормит грудью: ей это полезно. Но сказать так — все равно что сказать: она питает дитя своим молоком, так как хочет это делать. Вместо того чтобы сообщить что‑нибудь новое в ответ, экономист пошел бы по кругу. Если бы мать отучила ребенка от груди, он так же ловко смог бы объяснить, что ей выгодно его не кормить ^[771].

Допустим, мы определяем пользу более узко, как пользу от рыночных активов, но тогда мы приходим к заключению, что модель homo oeconomicus не может объяснить любое человеческое поведение ^[772]. Тем не менее экономисты таким (проверяемым) выводом не удовлетворились и переопределили термин «полезность» так, чтобы в него входило все, в том числе (предполагаемая, ожидаемая) польза от вознаграждения в посмертной жизни. Такое расширенное понимание «полезности» делает из мученика или святого Франциска Ассизского эгоистичного максимизатора собственной (полученной, возможно, после смерти) выгоды. Экономисты, таким образом, как некогда марксистская теория, попали в ловушку нефальсифицируемости ^[773] и непроверяемых моделей, де‑факто говорящих: человек делает то, что хочет делать. Если индивидуум максимизирует собственную (и определяемую каждым по‑своему) выгоду, то сэр Поппер сразу спросил бы: «А как он должен был бы себя вести, чтобы ее не максимизировать? Другими словами, можно ли идти против своей функции оптимизации?» Если никакой пример привести невозможно, то, значит, данная теория нефальсифицируема и де‑факто теряет смысл.

Но вернемся назад, к главной линии аргументации. Как замечает Брюс Колдуэлл со ссылкой на Фрэнсиса Хатчесона, «экономика содержит в себе два типа утверждений: одни мысленно фальсифицируемы эмпирическими наблюдениями, а вторые нет. Нефальсифицируемые являются тавтологиями и лишены какой‑либо ценности для реальной жизни. Из этого вытекает, что чисто теоретические выводы не имеют никакого практического значения» ^[774]. Далее Колдуэлл пишет: «Модель поведения, в которой человек преследует только свою пользу, неприменима, пока мы это понятие определяем слишком узко… и бессодержательна, если мы даем ему слишком широкое толкование, так как в этом случае любое поведение становится максимизирующим» ^[775].

На ошибках мы учиться можем, на тавтологиях — нет. Тавтология является полезным упражнением при тренировке логики, ее формулировки не допускают ошибок и, естественно, «правдивы». В ней есть рациональное зерно, но она бессмысленна, бессодержательна. «Тавтология не имеет условий Истинности, ибо она является безусловно истинной; а Противоречие не является истинным ни при каких условиях. Тавтология и Противоречие являются бессмысленными (подобно точке, из которой две стрелки расходятся в противоположных направлениях)… Тавтология и Противоречие не являются вовсе лишенными Смысла; они являются частью символической записи… Тавтология и Противоречие не являются Картинами Реальности. Они не изображают никакой возможной Ситуации, ибо первая позволяет любую возможную Ситуацию, а второе — никакую» ^[776].

Итак, мы дошли до ключевого парадокса: гордость экономистов, модель homo oeconomicus, «включающая в себя все возможности», способная объяснить все, на самом деле должна быть нашим самым большим позором. Если мы всё объясняем термином или принципом, значения которого не знаем, то стоит спросить себя, а о чем, собственно, мы вообще говорим?