Сердце и порох - Э. Б. Голден

Сцена первая

Фирин

Сейчас

В маленькой квартирке пахло смертью.

Закрыв рот рукавом льняного платья, я чуть приоткрыла занавески и выглянула наружу. Внизу по улице маршировал отряд ставских солдат, разгоняя снующих перед ними торговцев. Вверх солдаты не смотрели, да и непохоже было, чтобы меня кто-то преследовал, но сердце мое колотилось по-прежнему. В этом городе кто угодно мог быть агентом ставского режима.

Опустив занавеску, я повернулась и еще раз оглядела комнату. На высокой кровати в углу невнятно стонала сквозь синеющие губы женщина. Пот стекал по ее пожелтевшей коже прямо на скомканное одеяло. К утру она умрет, а вместе с ней и последнее свидетельство моего нахождения здесь.

А пока что ее смерть давала мне фору.

Мои планы уже оказались у ставов в руках, а если бы в них оказалась и я сама, висела бы в петле еще до рассвета. Надо было убираться с острова этой же ночью.

Уверенными, отточенными движениями я обыскала каждый уголок квартиры. Простые, но крепкие шкаф и стол. Раскрашенные глиняные горшки, украшающие нишу в стене. Шкаф набит одеждой, сшитой на заказ и идеально чистой. Как гротескно смотрелись эти следы обеспеченной жизни представительницы Округа торговцев рядом с черным облаком близкой смерти, нависшим над женщиной. Но смерть не делает исключений.

Натянув милую курточку из кротового меха – фиолетовую с зеленой вышивкой, – я перешла к комоду. Ящик выдвинулся без скрипа. Внутри на стопке одежды лежал аккуратно сложенный лист плотной бумаги. На нем я прочитала:

КЛАСС: ТОРГОВЕЦ

РОД ЗАНЯТИЙ: ТКАЧ

Запихнув документ в карман курточки, я осторожно шагнула в облако близкой смерти, окутавшее ткачиху. Я уже переболела солянкой в детстве, так что заразиться мне не грозило, но я все равно закрыла рот рукой из чистого суеверия. Женщина что-то бормотала в подушку, морщась от боли. В черных волосах, прилипших к бледному лбу, блеснула пара седых. Умирающей было около сорока, и жить ей оставалось лишь несколько часов.

Медики, работающие на высшее общество, могли ее вылечить, но, конечно же, не стали бы. По крайней мере, у нее был свой угол, кровать, подушка. В Рабочем округе ее бы выкинули помирать на улицу. А в округе Зет и вовсе бы спалили все здание вместе с ней и остальными его обитателями.

На костлявом запястье висел браслет из зеленой кожи, обозначающий ее принадлежность к торговому классу. Я сняла его.

На моей руке сомкнулись пальцы.

Я качнулась назад, но ткачиха пригвоздила меня к месту ясным взглядом голубых глаз. Она смотрела на мое лицо – лицо ее дочери, с которой они уже давно не разговаривали, – и во рту у меня пересохло. Облик ее дочки я приняла лишь как меру предосторожности – на случай, если кто-то увидит меня входящей в ее дом, – но она не была мне матерью. Ее ладонь на моей коже была мокрой от пота.

— Ты здесь, – прохрипела она сквозь окровавленные губы.

Я отступила, и ее рука со стуком упала на матрас.

— Ты правда пришла.

Когда по ее ресницам пробежала слеза и исчезла в потоках текущего с нее пота, со дна лихорадочно блестящих глаз поднялось чувство, давящее, как все воды океана. Никто не смотрел так на меня уже много лет – да, может, и вообще никогда. Я убрала торговый браслет в карман, к документам. Время стремительно таяло, и я больше не могла терять ни секунды.