Суламифь. Фрагменты воспоминаний - Суламифь Мессерер Страница 45

– Что, милая, что ты плачешь? – спрашиваю.

– Вы похвалили Киоко…

Ревность, значит, к ближнему. Прискорбно.

– В классе плакать нельзя, – говорю. – Придешь домой, там всласть наплачешься.

– Хорошо, сенсей (учитель), – понятливо ответствовала кроха.

Через несколько минут, при первой возможности, я сочла педагогичным похвалить и ее. Мой ход конем удался.

– Сенсей! – потянула меня за рукав ревнивая Йоко. – Можно я теперь плакать дома не буду? Ведь вы сегодня и меня похвалили, не только Киоко…

Вы хотите знать, каким же образом я хвалила, как обучала? Сначала, конечно, через переводчиков, которых нам предоставил Хаяси-сан. Но те плоховато ориентировались в балете.

Я, скажем, командую:

– Пятку вперед, когда вытягиваешь подъем!

А переводчик:

– Извините, пожалуйста, а что это значит?

Получалось, будто я преподаю по телеграфу из другой страны. То есть замечания мои доходили до учеников только на второй день, после того как я их растолкую переводчикам.

«А выучу-ка японский!» – самонадеянно решила я. Ставку сделала на свою зрительную память. Я нарисовала фигурку человечка и снабдила эту картинку японскими словами «рука», «нога», «плечи», «голова» и так далее. На первых порах шпаргалка помогала мне в классе.

Потом я взялась за глаголы, числительные, грамматику. Конечно, без учителя японского языка для русского сенсея танцев дело бы дальше не пошло. К счастью, в роли учителя выступила невестка господина Хаяси – китаянка Мидори-сан. Она когда-то жила в Харбине, прилично говорила по-русски и с энтузиазмом взялась вколотить в меня японскую грамоту. Слава Богу, вколачивать особенно не пришлось – японский давался мне легко. Через несколько месяцев я уже вполне членораздельно вела класс на японском.

Прошло меньше года. В Токио приехал Кировский-Мариинский балет, и я выступила со сцены с приветственным словом по-японски. Видели бы вы глаза Наташи Дудинской и Кости Сергеева, сидевших в первом ряду. «Нет, это невозможно!» – читалось на их лицах.

Константин Михайлович Сергеев был тогда художественным руководителем и главным балетмейстером ленинградского Кировского балета, а Наталия Михайловна Дудинская – ведущим педагогом.

С Наталией Дудинской и Константином Сергеевым в школе им. Чайковского

Я дружила с ними, и их приезды становились для меня большой радостью, скрашивая одиночество. Лет через восемь я опять работала в Японии и снова приехал Кировский. Мне позвонил Костя:

– Знаешь, я привез с собой сына Колю. Он у меня вальс танцует в «Щелкунчике». Парень за границей впервые. Хочу, чтобы взглянул на Токио твоими глазами старожила. Покажешь?

Коля – сын Константина Сергеева и известной ленинградской примы Феи Балабиной – оказался веселым и милым юношей. В Токио ему явно нравилось.

Мы прокатились по залитым неоном улицам, а потом осели в моем любимом ресторанчике. Уплетали сябо-сябо, окуная сырое мясо в кипящую воду, перебирали балетные новости.

Я хорошо помнила годы Дудинской и Сергеева на сцене. И здесь, в уютных потемках японского ресторанчика, картинки прошлого, вдруг возникнув в моей памяти, стали причудливым фоном нашей беспечной беседы.

Дудинская блистательно окончила школу у Вагановой, считалась следующей после Семеновой любимой ученицей Агриппины Яковлевны. Блондинка с исключительно выразительными чертами лица, Наташа танцевала весь репертуар Мариинки, все ведущие партии. В них она сияла. Ее туры, фуэте исполнялись в таком темпе, так бравурно, в такой безукоризненной форме, что мало кто мог соперничать с ней.

Сначала из всех партнеров Дудинская тяготела к Вахтангу Чабукиани, но идеал свой нашла, конечно, в Константине Сергееве, ставшем ее опорой не только на сцене, но и в жизни.

Костя запомнился мне эталоном питерского классического танцовщика, сценическим рыцарем без страха и упрека. Стройный, с редкостно красивой формы ногами, он появлялся на сцене в ореоле величественности, как бы с лавровым венком на челе. На типичную для него манеру исполнения позднее равнялись новые поколения танцовщиков Кировского. Сергеев был первым Ромео, танцевавшим с Улановой-Джульеттой, пока она не переехала из Ленинграда в Москву.

Дудинская и Сергеев – очень интересный артистический дуэт. Соединение противоположностей. Она – бурный темперамент, вихрь. Он – лиричность, романтизм, благородная сдержанность. Возможно, именно эта разноплановость взаимно обогатила их. Помогла обоим раскрыть в себе новые грани таланта.

Наталия Дудинская и Константин Сергеев в «Золушке»

Один из спектаклей Сергеева-хореографа, поставленный специально на Наташу, назывался «Тропою грома». Собственно говоря, не приходилось ли порой моим друзьям, этой звездной паре, следовать тропою грома в балете? Руководить Мариинским – непросто…

Вот о чем думалось мне меж шуток и беспечной болтовни в том маленьком ресторанчике на окраине Токио. Помню, как веселился и радовался жизни сын Сергеева Коля в тот вечер. Да, в Японии ему пришлось по душе.

Коля… Коля Сергеев трагически погиб в Ленинграде лет двадцати пяти от роду…

В Токио одновременно с преподаванием балетной техники Варламов и я готовили со старшими учениками концертный репертуар. Различные па-де-де и сольные танцы. Старшие ученики – это те, кто ранее уже занимались где-то балетом и имели определенную подготовку. Правда, во многом приходилось их переучивать. А примерно через полгода мы решили поставить в школе «Щелкунчика» в хореографии Василия Вайнонена – целиком, без купюр.

Слава Богу, спектакль я знала наизусть. Стоило закрыть глаза, и я видела каждое па этого балета. Что и понятно: к тому времени я лет пятнадцать готовила его как выпускной спектакль в хореографическом училище Большого театра.

Но в Японии это была первая постановка «Щелкунчика». Так что к концу репетиций мы, сенсей Варламов и сенсей Мессерер, чувствовали себя первопроходцами, открывающими Японии ее собственный дар классического танца. Надо сказать, «Щелкунчик» дался нам нелегко, мы с Варламовым работали без выходных, что называется, не покладая рук (и ног).

От волнений и хлопот я даже лишилась сна.

Мидори-сан посоветовала улучить часок и приобщиться к знаменитому японскому таинству – чайной церемонии. Снимет с души тревоги лучше любого транквилизатора, заверила она.