Ярополк - Владислав Бахревский Страница 78

Волею описуется плотию, не Божеством.

Единый Человеколюбец».

– Что за певец такой объявился? – спросил василевс патриарха Полиевкта, одарившего Никифора просфорой из алтаря.

– Из Хазарии привезен, – ответил патриарх. – Славянского рода отрок.

– Ах, славянского! Из Хазарии! – Василевс улыбнулся, но в глазах его сверкнул огонек затаенной мысли. – Покажи, святейший, мне это чудо.

А чудо само было в трепете восторга: храм Софии [81]необъятный, прекрасный, как Рай, как драгоценный кристалл, и прекрасный каждой своей малостью, совершенный каждым камнем в стенах, каждым кусочком смальты в мозаиках. Прямо перед собой Баян видел Иоанна Крестителя. Смотрел то на строгое лицо Предтечи, то на его одежды – Ангела пустыни. Иоанн был прост, и в простоте его была недоступная святость. А вот от Серафима, на которого все время устремлялись глаза отрока, – веяло тайной и ужасом. Лик без тела, сплетение крыл, и на этих совсем невеликих, немогучих крыльях покоился золотой свод Неба. Сплошь золото и свет – Небо было сонмом Бесплотных сил, Престолом Господа и Господом.

Пел Баян, потрясенный откровениями, исходящими от храма, от икон, от канона святого Романа Сладкопевца:

…Ибо явился доступным для земных

Неприступный для Ангелов,

Ибо носящий и содержащий все как Создатель,

Созидающий младенцев в материнских утробах,

Не изменяясь, стал Младенцем…

Баян не мог себе даже представить, что могут быть такие огромные дома, вмещающие тысячи людей, с куполом, как сама Вселенная. Золотое небо, золотые, льющие огни кресты, иконы величиной с окна… Золотые ризы священников, полыхающие драгоценными каменьями; шелковые, парчовые платья высшего сословия; красота одежд простого народа… Молитвы священников, хор, его собственный голос улетали в золотую бездну купола.

Баяна крестили еще на корабле, в бурю. Корабельщикам показалось, что Бог вздыбил волны, гневаясь на корабль, несший на себе язычника.

Стоя теперь среди дивногласых детей, в золотом свете храма, в просверках алмазов, Баян не верил, что он на земле. Это Рай, Рай!

Когда долгая служба наконец окончилась, за Баяном пришли, повели вниз и поставили перед василевсом.

Никифор с любопытством разглядывал отрока, потом спросил:

– Каким образом ты, славянин, оказался в Хазарии?

Баян поклонился, коснувшись рукой пола.

– Меня увели в плен. И матушку мою увели.

– А где твой отец?

– В Царьград ушел…

Никифор удивился чистоте греческого языка славянина из Хазарии.

– В Царьград, говоришь… Так, значит, скоро увидишь. Но скажи, когда ты успел научиться нашей речи?

– Я учился у вещего Благомира.

– В своей земле?! – поднял брови Никифор.

– В своей.

– Славяне, оказывается, не только храбрые, но и мудрые. Знание греческого языка есть путь к свету. Я рад, что славяне любят греков.

– Греков любит княгиня Ольга, – уточнил Баян.

– Мы знаем архонтессу Ольгу, – сказал Никифор и отвел глаза.

Баяну шепнули, чтоб откланялся, но Никифор снова посмотрел на отрока.

– Будет жалко потерять такой голос. Береги себя! – Василевс вдруг снял перстень с руки и, поманив к себе Баяна, сам положил перстень в его ладонь. – Когда поешь святое, помни о василевсе. Молись о василевсе… Грехи василевсов тяжкие…

Баян поднял глаза на повелителя Византии и почему-то пожалел этого счастливого на славу человека, до того пожалел, что сердце защемило.

Баяна тронули за плечо, он поклонился, попятился, и тут, задев его линялой рясой, к василевсу подошел монах. От рясы пахло солнцем, морем и шалфеем. Монах поклонился, подал Никифору письмо и тотчас ушел.

Василевс развернул послание, прочитал:

«Богохранимый, пресветлый, любящий Бога! Знай: Провидение открыло мне, червю, что ты, великий государь, переселишься из этой жизни на третий месяц по прошествии сентября…»

Никифор окинул взором огромное пространство церкви: монаха не видно было. Усмехнулся:

– Слава Богу! До сентября дано дожить, да и там даровано два с лишним месяца…

И нахмурился: вспомнил, прибыли посланцы болгарского царя Петра. Предстояли трудные переговоры.