Главная тайна горлана-главаря. Взошедший сам - Эдуард Филатьев Страница 90
Главная тайна горлана-главаря. Взошедший сам - Эдуард Филатьев читать онлайн бесплатно
Вторая «мелочь» была направлена против поэта, к которому у Маяковского тоже было немало претензий, и которому тоже захотелось «досадить». А возникла такая необходимость, когда в воде появилось огромное существо:
Завершался стих такой «мелкой философией»:
3 июля, наконец, показалась земля.
Было безумно жарко. В «Моём открытии Америки» этот день описан так:
«Утром жареные, печёные и варёные, мы подошли к белой – и стройками и скалами – Гаване. Подлип таможенный катерок, а потом десятки лодок и лодчонок с гаванской картошкой – ананасами…
На двух конкурирующих лодках два гаванца ругались на чисто русском языке: «Куда ты прёшь со своей ананасиной, мать твою…»»
О том, как и почему Маяковскому удалось ступить на берег, рассказано в том же очерке:
«Гавана. Стоим сутки. Брали уголь… Первому классу пропуска на берег дали немедленно и всем, с заносом в каюту…
К моменту спуска полил дождь, никогда не виданный мной тропический дождина…
Дождь тропический – это сплошная вода с прослойками воздуха.
Я первоклассник. Я на берегу. Я спасаюсь от дождя в огромнейшем двухэтажном пакгаузе. Пакгауз от пола до потолка начинён «виски». Таинственные надписи: «Кинг Жорж», «Блэк энд уайт», «Уайт Хорс» – чернели на ящиках спирта, контробанды, вливаемой отсюда в недалёкие трезвые Соединённые Штаты…
Ночью я с час простоял перед окнами гаванского телеграфа. Люди разомлели в гаванской жаре, пишут, почти не двигаясь».
Кроме телеграммы Владимир Владимирович отправил Лили Брик и второе письмо:
«Дорогой-дорогой, милый, милый, милый и любимейший мой Лилёнок!
Получаешь ли ты мои (2) дорожные письма?..
Нельзя сказать, чтоб на пароходе мне было очень весело. 12 дней воды это хорошо для рыб и для профессионалов открывателей, а для сухопутных это много. Разговаривать по-франц<узски> и по-испански я не выучился, но зато выработал выразительность лица, т. к. объясняюсь мимикой…
Родненькая, телеграфируй мне обязательно твоё здоровье и дела…
Много работаю.
Соскучился по вас невыразимо.
Целую 1000 раз тебя и 800 Оську.
Тон писем, посланных с дороги, заметно отличается от того нудного уныния, которым переполнены послания, отправленные из Парижа. Возникает даже ощущение, что их писали совершенно разные люди: тоскливое хныканье и сетование на жизненные неурядицы сменились бодрым описанием трансатлантического плавания с шутками и даже с весёлыми рисунками.
Что случилось с Маяковским?
Или предписания Лубянки, запрещавшие выражать радостное восхищение пресловутыми «прелестями» буржуазных стран, на Атлантический океан не распространялись? И Владимир Владимирович вновь мог писать так, как хотел, а не так, как требовалось?
Но если в письмах, написанных на борту парохода «Эспань», Маяковский неузнаваемо изменился, как бы вновь став самим собой (остроумным, наблюдательным, жизнерадостно-весёлым), то в стихотворениях, созданных во время этого плавания, его стиль не изменился ни на йоту. Даже Бенгт Янгфельдт, относящийся к творчеству Маяковского с величайшим пиететом, на этот раз употребил необычайно резкие слова:
«…в одном стихотворении он издевается над шестью монахинями, путешествующими на пароходе. ‹…› Дешёвые шутки, которые могли бы найти отклик у необразованной рабочей публики, были недостойны автора таких произведений, как «Человек» и «Про это»».
Вот некоторые из тех «дешёвых шуток»:
Монахини читают Евагелие:
Во время стоянки в Гаване Маяковский начал писать стихотворение, имевшее поначалу много названий: «Негр Вилли», «Вилли из Гаваны», «Сахарный король», «Чёрные и белые». Но потом стих стал называться по-английски «Блек энд уайт» («Чёрное и белое»). Начинался он оптимистически, почти весело:
Но уже в следующем четверостишии появлялся гаванский чистильщик ботинок негр Вилли. Он немолод и давно уже «вызубрил» главный жизненный принцип капиталистической Америки:
Когда же Вилли спросил об этой явной несправедливости у подсевшего к нему, чтобы почистить ботинки, сахарного короля «мистера Брэгга», то получил от него по физиономии. И Маяковский завершает свою гаванскую историю так:
Очерк «Моё открытие Америки»:
«Перед уходом парохода я сбежал за журналами. На площади меня поймал оборванец. Я не сразу мог понять, что он просит о помощи. Оборванец удивился:
– Ду ю спик инглиш? Парлата эспаньола? Парле ву франсе?
Я молчал и только под конец сказал ломано, чтоб отвязаться: «Ай эм реша!»
Это был самый необдуманный поступок. Оборванец ухватил обеими руками мою руку и заорал:
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
Комментарии к книге