Графиня Оболенская. Без права подписи - Айлин Лин Страница 113

— Стало быть, всё же доложите, — с нажимом добавил адвокат.

Она распахнула дверь пошире и, коротко кивнув, чтобы заходили, отправилась вглубь квартиры.

Громов первым вошёл в прихожую. На вешалке висела шуба с бобровым воротником. На столике под зеркалом лежали перчатки, раскрытый календарь и футляр для очков. В дальней комнате кто-то надсадно закашлялся.

Женщина вернулась через несколько минут всё с тем же недовольным лицом, но теперь к недовольству прибавилась обречённость.

— Пожалуйте.

Она провела их по коридору, потом через небольшую гостиную, где на круглом столике стояли чашки с недопитым чаем, и ввела в кабинет.

Фрезе сидел у окна в кресле, укрытый до пояса клетчатым пледом, хотя в комнате было натоплено так, что стекло слегка запотело по краям. Ему было лет шестьдесят с лишним, некогда, вероятно, дородный, а теперь как-то опавший, уменьшившийся, с жёлтым оттенком кожи и руками, неподвижно покоившимися на подлокотниках. На столике рядом стояли склянки и коробка с порошками. Раскрытая книга лежала корешком вверх.

Мужчина поднял глаза на Громова.

— Илья Петрович, — произнёс он без вопросительной интонации. — Давно мы с вами не встречались. Садитесь.

Громов кивнул и устроился на стуле напротив. Лаптев замер у двери и сразу будто сделался частью мебели.

— Иван Устинович, буду краток, — начал адвокат. — Вижу, вам не до бесед и гостей. Скажите: когда вы последний раз принимали пациентов?

Фрезе посмотрел сперва на него, потом в окно.

— Весной прошлого года я уехал в Карлсбад первый раз, затем посетил воды ещё раз, но, увы, лучше мне не стало… Врачи прописали покой, запретили службу, приёмы и поездки. С тех пор практики не веду. Переписку, правда, иногда просматриваю. А что?

— То есть освидетельствований в нынешнем году вы не производили? Заключений не выдавали?

— Никаких.

Громов достал из папки лист и протянул ему.

Фрезе с трудом взял бумагу одной рукой, поднёс к глазам и быстро прочитал.

— Это заключение за моей подписью, — удивлённо проскрипел он.

— Именно.

— И датировано июнем нынешнего года.

— Именно, — повторил адвокат.

Иван Устинович нахмурился, не сводя глаз с листа.

— В июне нынешнего года я был в Карлсбаде. У меня есть квитанции, наверняка сохранились записи в гостиничной книге. Я физически не смог бы принять Оболенскую, и как вы понимаете, подписать подобное заключение. Но… подпись моя, сомнений нет.

Громов едва заметно удовлетворённо кивнул:

— Я как чуял, что тут не всё чисто… А скажите, Иван Устинович, кто вёл ваши бумаги?

— Был у меня письмоводитель. Евгений Пчелин. Несколько лет служил: вёл переписку, разбирал бумаги, готовил выписки, записывал пациентов. Когда я уезжал на лечение, оставлял его при доме следить за порядком в делах. Я ему доверял.

— Был?

— Я его рассчитал в сентябре, — сухо ответил Фрезе. — Платить ему, как прежде, уже не мог.

Фрезе снова вчитался в текст, шевеля беззвучно губами, затем положил бумагу себе на колени, прикрыл ладонью и сидел так несколько секунд.

— Каков подлец, — выдал наконец тихо.

— Мне нужно, чтобы вы выступили в суде. И повторили всё то, что сказали мне сейчас. Что уже более года не практикуете, и что в июне были за границей на водах. А бумагу вам хитро подсунули, чтобы получить вашу подпись.

— Я приду, — ответил врач. — Хотя бы ради того, чтобы смыть с себя эту грязь. Но с условием.