Графиня Оболенская. Без права подписи - Айлин Лин Страница 125

Судья кивнул секретарю.

— Свидетелей вызывать по одному.

Приставы двинулись к боковой двери. Воздух в зале вдруг стал гуще. Краем уха я уловила шепоток: «Сейчас начнётся».

И действительно началось…

Первым Голубев вызвал Штейна.

Карл Иванович вошёл уверенно. Чёрный сюртук сидел на нём безупречно. Бородка, как всегда, аккуратно подстрижена. В руках шляпа и перчатки. Он остановился там, куда ему указал пристав, положил перчатки на край кафедры и оглядел зал с лёгким превосходством.

Священник вышел вперёд, пристав поднёс Крест и Евангелие, и свидетель повторил за священником слова присяги.

— Карл Иванович, — заговорил Голубев, — верно ли, что просительница в течение длительного времени содержалась в вашей лечебнице как лицо, обнаруживавшее признаки умственного расстройства?

— Совершенно верно, — ответил Штейн.

Он говорил спокойно и профессионально. Смысл его показаний сводился к одному: Оболенская не столько буйная больная, сколько пациентка иного рода — переменчивая, но умеющая казаться вполне нормальной. Она могла часами говорить разумно, даже очаровательно, но это, по его словам, не доказывало здравости рассудка. Напротив, именно такие больные опаснее всего, ибо умеют притворяться и входить в доверие, производить впечатление адекватных, а затем внезапно срываются в истерику или навязчивую идею.

Штейн припомнил мою «неестественную холодность» после смерти родителей, и странную бесноватую ярость, когда умер попугай, мои «внезапные приступы подозрительности» и даже то, что я якобы заявила, будто дядя хочет меня обобрать.

На этих словах кто-то в зале громко хмыкнул. Штейн даже бровью не повёл.

— Изволите видеть, — продолжал он, обращаясь к суду, а не к Голубеву, — умопомешательство далеко не всегда выражается буйством или бессмыслицей. Существуют формы куда тоньше. Так называемая мономания, навязчивая идея. Вне её больной способен рассуждать почти как здравый. Но это всего лишь видимость.

— Вы утверждаете, — вступил Громов, — что просительница притворялась здоровой?

— Да, утверждаю. Она умеет производить такое впечатление на неподготовленных лиц.

— И по-вашему, производит его теперь?

— Вполне.

Илья Петрович наклонил голову:

— Благодарю. Пока вопросов не имею.

Следом вызвали Ивана.

Санитар дал присягу, после чего быстро глянул на Штейна, севшего рядом с Андреем.

Его показания были проще: барышня была тихая до поры. Могла начать говорить странности, потом плакать без причины, затем смотреть пустым взором в стену несколько часов без движения. Иной раз впасть в ярость и начать кидаться на людей или биться головой о стену. Лекарства принимать не хотела. Иван, с трудом подбирая слова, повторял одно и то же разными оборотами: «тихая, но со скрытым бесом», «не в себе», «с хитрецой».

Третьей вызвали Агафью. Она говорила меньше Ивана, но увереннее. Рассказала о ледяных ваннах, как о прописанной врачом мере, если я срывалась в яростное безумство. О моих страшных криках по ночам. О том, что в последние дни перед пожаром я стала особенно смирна и разговорчива, потому ванны отменили, и именно тогда, по мнению сиделки, я и смогла склонить на свою сторону другую молодую и неопытную сиделку, Евдокию Фролову.

Когда Агафья закончила, Голубев, важно переложив бумаги, позволил себе сочувствующую улыбку в мою сторону, после чего посмотрел на публику с видом победителя.