Графиня Оболенская. Без права подписи - Айлин Лин Страница 129

— У меня всё, ваше высокородие.

Настал черёд сиделки.

— Агафья, — начал Громов, — вы показали, что просительница в последние дни перед пожаром стала особенно смирна и разговорчива, отчего и смогла склонить на свою сторону сиделку Фролову. Верно?

— Верно.

— До того она, по-вашему, была в этаком состоянии, что за ней требовались ванны и особая строгость?

— Так и есть.

— Однако же именно к этой, по вашим словам, опасной больной вы допустили молодую и неопытную сиделку?

Агафья пожала плечом.

— Не я допускала. Доктор велел.

— Вот как. Значит, сам доктор не считал её настолько опасной, чтобы держать особливо.

— У доктора свой ум.

— У доктора, несомненно, свой, — согласился Илья Петрович. — Скажите ещё вот что. Просительница вас в целом узнавала?

— Узнавала.

— Понимала, где находится?

— Понимала.

— Говорила связно и книги читала?

— Да.

— И при всём том вы настаиваете, что она была безумна?

Агафья сжала губы.

— Мне виднее, что у нас в доме делалось.

— Вам в вашем доме, несомненно, многое виднее, — почти по-доброму покивал Громов. — Особенно если вам за это жалованье идёт от господина Штейна.

По залу прокатился негромкий смешок. Агафья возмущённо дёрнулась.

— Я служу за жалованье, положенное за работу, а не за враньё!

— Вот это и любопытно, — негромко заметил мой защитник. — Потому что всё, что вы с Иваном сегодня показали, либо не записано, либо вдруг оказалось основано на памяти, которая у вас обоих становится весьма выборочной там, где начинается проверка.

Он отступил от кафедры на полшага.

— У меня всё.

Агафья ушла, и шаг её был торопливее обычно размеренной поступи.

— Сторона просительницы желает представить ещё свидетелей? — спросил Веригин.

— Желает, ваше высокородие. Прошу вызвать Евдокию Фролову.

Дуняша вышла бледная, сжав пальцами правой руки носовой платочек. На минуту мне показалось, что она споткнётся о собственные же дрожащие ноги, но нет — дошла до кафедры. Священник снова вышел вперёд, пристав поднёс Крест и Евангелие. Дуняша дала присягу так тихо, что конец фразы утонул в кашле публики.

— Ваше имя? — спросил судья мягче своего обычного тона.

— Евдокия Фролова… прозванием Дуняша.

— Прежде где служили?

— В лечебнице доктора Штейна. Младшей сиделкой.

— Евдокия, скажите суду: была ли просительница без памяти, путала ли речь?

Дуняша отрицательно покачала головой:

— Нет, ваше высокородие. Всё она понимала и разговаривала как следует.

— Видели ли вы у неё те припадки ярости, о которых рассказали Иван и Агафья?

Евдокия перевела дыхание.

— Нет. После ванн ей бывало худо. Трясло до громкого зубовного стука, потом плакала. А чтоб на людей кидалась — не видела. Ни разу.

Голубев тут же поднялся:

— Свидетельница молода, неопытна, к тому же, как известно из дела, сама была нездорова…

— Я была нездорова, это правда, — кивнула Дуняша. — Только глаза у меня и тогда были, и память была в полном порядке. Я видела, как себя вели больные. И понимала, кого у нас держат по болезни, а кого… просто держат.

Зал одобрительно загудел. Судья постучал по столу ладонью, и народ мигом притих.

— Евдокия, — взял слово Илья Петрович, — скажите ещё: было ли вам велено следить за просительницей и доносить о её словах?

— Да.

— И кто же вам это велел?

Дуняша побледнела ещё сильнее, но ответила: