Злодейка поневоле. Хозяйка заброшенной крепости - Адриана Вайс Страница 16

Меня разорвут на части еще до заката.

Нет!

Я делаю глубокий, судорожный вдох. Хватит играть. Хватит притворяться надменной аристократкой. Эта роль мне не идет, и, судя по всему, она здесь только вредит.

Пора побыть собой. Настоящей Аленой, сорокалетней женщиной, попавшей в полную, беспросветную… яму.

Нужно вывалить Версену всю правду. Ну, насколько это возможно в данных обстоятельствах.

Я поднимаю на него глаза. В моем взгляде больше нет ни фальшивого высокомерия, ни паники. Только усталость и отчаянная решимость.

— Вы правы, маркграф, — говорю я тихо, но так, чтобы он услышал. — Та женщина, которая три года назад отправила вас сюда, была чудовищем.

Он удивленно вскидывает бровь, но молчит, давая мне продолжить.

— Она была ослеплена гордыней, эгоизмом и жаждой власти. Она нажила себе врагов, совершила ужасные поступки и в итоге разрушила свою жизнь до основания. Она получила по счетам. Сполна.

Я делаю паузу, давая словам впитаться. Я не лгу. Все мои слова — это чистая правда.

— Но дело в то, граф, что та женщина, та Хелена, которая отправила вас сюда, погибла. Ее место заняла другая, которая осознает всю ответственность за поступки, весь груз вины. Я не прошу у вас сочувствия или жалости, я прошу лишь об одном — не судить меня нынешнюю по поступкам того человека, которого вы знали три года назад.

Я снова поднимаю на него глаза, и теперь в моем взгляде нет ничего, кроме прямоты.

Я сказала все и не соврала ни единым словом, ни единой мыслью. Вывернула перед ним свою душу наизнанку в надежде доказать, что за моей речью не скрывается никаких очередных подлостей.

Граф Валериан молчит.

Его ледяные серые глаза, в которых только что бушевала вьюга, теперь смотрят на меня с непроницаемым, тяжелым выражением. Он изучает меня, будто пытается заглянуть под кожу, в самую душу, чтобы найти там ложь.

Тишина давит, становится почти осязаемой. И я не знаю, что страшнее: его яростный рык или его молчание.

Я чувствую, как по спине снова ползет холодок, но на этот раз не от страха перед толпой, а от его непроницаемости.

Ну же, скажи что-нибудь. Что угодно.

Наконец, уголок его губ медленно ползет вверх, но это не улыбка. Это оскал. Презрительный, холодный, исполненный такого цинизма, что у меня внутри все сжимается.

— Какая трогательная речь, — произносит он, и бархат его голоса теперь пропитан ядом. — Какое раскаяние. Вот только знаешь что меня смущает, Хелена? Что запела эту жалостливую песню ты только после того, как твой драгоценный герцог, которого ты так старательно водила за нос, вышвырнул тебя из своего замка прямиком в эту грязь.

Его слова ощущаются как пощечина.

Маркграф Версен видит мою исповедь не как крик души, а как жалкую попытку приспособиться, как последнюю ставку проигравшегося игрока.

— Твои извинения, — продолжает он, и его глаза темнеют, — не вернут мне три года жизни, потерянные в этой дыре. Они не смоют позор с моего имени. Твои слова — это просто пустой звук.

Он делает едва заметный жест своим стражникам, давая понять, что разговор окончен. Он собирается уходить.

Я не могу этого допустить!

Но, прежде чем я успеваю хоть что-то сделать или сказать, валявшийся в грязи после моего удара бородач, вскакивает на ноги. На его лице появляется безумная усмешка и он, с горящими от ярости и вожделения глазами, кидается ко мне.