Графиня Оболенская. Без права подписи - Айлин Лин Страница 19

— Поможет? — негромко спросила я, внимательно следя за её действиями.

— Хуже не будет, — отозвалась няня. — Ей надо пропотеть хорошенько. К утру посмотрим.

Я с сомнением на неё покосилась, потеть при пневмонии? Точно нельзя, но ничего не сказала. У Саши не было таких знаний, и пока не стоило пугать няню столь значительными переменами в любимой воспитаннице. Всё должно произойти постепенно… Когда Мотя уснёт, уберу тулуп с Дуняши.

— Степанида Кузьминична, — окликнула я женщину.

Она тут же на меня посмотрела.

— Порошок с салицилом достать можно?

Она помолчала, обдумывая.

— В аптеке, только это дорого.

— Я завтра с утра схожу на Восьмую линию, — подхватила Мотя, — куплю.

— Денег у меня пока нет, но я верну очень скоро, — постаралась говорить уверенно, на что собеседница лишь улыбнулась:

— Хорошо, — и вернулась к Дуняше, закончив с ней, подошла ко мне. Оглядела с ног до головы и, сев рядом, приказала:

— Открой рот.

Я послушно открыла.

— Горло красное, — констатировала она. — И сипишь сильно. Говоришь, как из-под земли.

— Пройдёт.

— Пройдёт, — согласилась Мотя и налила из того же горшочка вторую кружку. — Пей.

Одновременно горчило и было сладко благодаря мёду, я пила мелкими глотками и чувствовала, как жжение в горле немного отступает.

— Плечи расправь, — велела Мотя, пока я пила. Сама встала за спиной, положила руки на плечи и надавила привычно. — Вот так… Дышать легче стало?

— Да…

— Нынче ночью за тобой тоже буду следить, — объявила она.

Степанида отложила шитьё, встала и без лишних слов начала стелить на широком сундуке у стены. Вытащила из-под него сложенный тюфяк потолще первого, бросила поверх деревянной крышки, разгладила ладонью. Поверх тюфяка легло тяжёлое одеяло, набитое овечьей шерстью. Вместо подушки свернула старый полушубок и пристроила его в изголовье.

— Ложись, — кивнула мне.

Я не возражала.

Мотя задула лампу на столе, оставив только образную лампадку, та горела ровно, едва мерцая, бросая на стену маленький рыжеватый кружок. Я легла и натянула одеяло до подбородка. Тюфяк практически не смягчал твёрдость ложа, но это было совершенно неважно. Пахло овчиной и едва уловимо полынью, и это тоже сейчас меня совсем не напрягало.

Мотя тихо ходила по комнате, поправляла тулуп на Дуняше, шептала что-то — не то молитву, не то просто себе под нос. Степанида ушла в соседнюю комнату, где скрипнула кровать.

За окном утробно гудел ветер. Стекло подрагивало в рассохшейся раме.

Няня опустилась на стул у Дуняшиного сундука, поправила ей подушку и затихла. Я закрыла глаза, и последнее, что успела подумать, было что-то про сейф на Литейном и код: четырнадцатое марта девяносто… но мысль не додумалась, растворилась, а я провалилась в сон раньше, чем успела за неё ухватиться.

* * *

Няня засобиралась на рынок рано, ещё до того, как в окнах показались полупрозрачные рассветные лучи. Я проснулась от её неторопливых сборов и следила за женщиной из-под полуприкрытых век, размышляя.

Очень скоро состоятся мои похороны, и я буду мертва по документам. И тогда снять комнату станет затруднительно, домовая книга требует паспорт. Наняться куда-либо не получится по той же причине. Купить что-то значимое или войти в любое присутственное место, значит, рисковать быть узнанной. Стоит кому-то из знакомых Горчакова увидеть моё лицо и сообщить ему, и вся конструкция рассыплется.