Хозяйка жемчужной реки - Ольга Иконникова Страница 19

Правда, в полицию один раз мне всё-таки пришлось сходить, дабы дать показания против мошенника-управляющего, которого объявили в розыск. Но я сильно сомневалась, что его смогут найти.

Дом был продан довольно быстро. Кое-что из мебели графа мы перевезли в дом дядюшки (очень уж ему понравился ореховый спальный гарнитур) — я решила, что покупатели дома всё равно будут обновлять интерьер, а так я хотя бы смогла отблагодарить Платона Константиновича за заботу.

Сама же я из этого дома почти ничего не взяла. Только лежавшие в сейфе документы (разбираться с ними было некогда, а изучить их было нужно) и украшения (их я намеревалась передать дочерям Кирсанова, как только они вырастут), опять же несколько картин (этак я смогу открыть свою картинную галерею). Всё было тщательно упаковано и вместе с теми вещами, что я забрала из дома Кати и ее матери, погружено на подводы.

Вообще-то я надеялась, что хотя бы до Архангельска я смогу добраться по железной дороге. Но оказалось, что не только до Архангельска, а даже до Ярославля путей еще нет. Были они в северном направлении проложены только до Сергиева Посада.

Я простилась с Платоном Константиновичем и его дочерями и села в почтовый экипаж, в котором мне предстояло провести всю дорогу до Белого моря.

И первые несколько часов пути даже понравились мне. Мы ехали по хорошей дороге, и проплывавший за окнами пейзаж был весьма интересным. Но чем дальше мы отъезжали от Москвы, тем хуже становилась дорога.

А после двух недель пути, я уже была настолько угнетена, что искренне жалела, что решилась на переезд в Онегу. Конечно, дядюшка был прав! Мне следовало остаться в Москве. Подумаешь, я встретила бы тех, кто знал настоящую Катю. Можно было бы сказать, что из-за смерти графа Кирсанова и тяжелых финансовых обстоятельств я настолько впала в тоску, что это сказалось на моих умственных способностях.

Но, как говорится, хорошая мысля приходит опосля. Дело уже было сделано, и изменить ничего было нельзя.

Да и теперь уже Архангельск был ближе, чем Москва, так что я всё-таки надеялась до него добраться. Всё тело ныло, занемев от сидения на неудобной лавке. А голова болела так, что я едва понимала, что мне говорил ямщик. Ухабов и выбоин на дороге было столько, что если бы в моем багаже была стеклянная или фарфоровая посуда, то к концу пути среди нее не осталось бы ни единого целого предмета.

И хорошо еще, что дни по большей части были теплыми и солнечными, потому что в дожди эта дорога, должно быть, становилась совсем непролазной.

В экипаже я проводила и дни, и ночи. За всё время пути мы остановились на ночлег лишь в Ярославле и Вологде. А всё остальное время менялись лишь лошади да ямщики.

Дорога настолько вымотала меня, что как только мы оказались вблизи могучей и красивой Северной Двины, и я увидела на ней пароход, я решила сменить транспорт.

Пароход тоже назывался «Двина», и на нем даже нашлась свободная каюта. Все мои вещи из почтовой кареты и грузовой телеги были перенесены сначала на палубу, а потом в трюм. И капитан пожелал лично засвидетельствовать свое почтение графине Кирсановой.

Это был уже совсем другой уровень комфорта, и теперь я наслаждалась каждым часом пути. На верхней палубе собралась весьма приятная компания из семейств чиновников и купцов, а пароходный повар отменно готовил. Так что я с удовольствием провела несколько дней на борту речного корабля.