Графиня Оболенская. Без права подписи - Айлин Лин Страница 85

— Да, есть, — кивнула я и, достав из сумки тетрадь отца, положила её на стол. — Отец вёл записи полтора года. Взгляните сами.

Корсаков взял тетрадь, раскрыл и углубился в изучение. Я же решила, что сказала достаточно, если ему нужно что-то узнать обо мне ещё, пусть задаст свои вопросы. С каждой прочитанной страницей лицо психиатра едва заметно меняло выражение. Он, закрыв папины записи, встал, прошёлся к окну, остановился. Постоял, глядя в сад.

— Александра Николаевна, что вы намерены делать далее?

— Вернуть своё имя. И наказать мошенника по справедливости.

Он кивнул, помолчал немного, потом вдруг спросил:

— Александра Николаевна, какой ныне день недели?

Я опешила от неожиданности.

— Пятница.

— Число?

— Десятое ноября.

— Год?

— Тысяча восемьсот девяносто третий.

Врач вернулся за стол и сделал пометку в своей тетради.

— Где вы родились?

— В Петербурге.

— Сколько вам было лет, когда умерла мать?

— Восемнадцать.

— Хорошо ли вы спите?

— Да.

— Сны видите?

— Иногда.

— И что же вам снится?

— Я редко запоминаю конкретные образы, чаще ощущения. Иногда сны полны тревоги, иногда тоски.

— Случается ли вам слышать голоса, когда рядом никого нет?

— Нет.

— Видите то, чего не видят другие?

— Нет.

— Было ли у вас когда-нибудь ощущение, что за вами следят?

— Нет. Даже теперь, когда я скрываюсь.

Уголки его рта едва заметно дрогнули в улыбке.

— Что ныне более всего вас огорчает?

На секунду я замешкалась с ответом.

— Уходящее время.

— А что радует?

И этот, сказанный спокойным тоном вопрос, застал меня врасплох.

— Дом, где меня ждут дорогие мне люди.

Корсаков кивнул, сделал ещё одну пометку. Закрыл тетрадь, убрал перо.

— Благодарю вас, Александра Николаевна. Будьте добры, попросите Илью Петровича войти. А сами обождите немного снаружи.

* * *

Громов нашёлся в соседней комнате, он не стал у меня что-то спрашивать, молча встал и, опираясь на свою трость, прошёл в кабинет Корсакова. Дверь за ним закрылась.

Я опустилась на стул в коридоре и уставилась в пол, но сколько ни прислушивалась, так и не смогла разобрать, о чём именно беседуют старый адвокат и психиатр. Сосредоточилась на половице у противоположной стены. Она была щербатая, с трещиной вдоль волокна, и я смотрела на неё, стараясь не думать ни о чём особенном.

Мимо прошёл молодой врач с папкой в руках, скользнул по мне взглядом и пошёл дальше. Где-то в глубине здания кто-то негромко заунывно запел. Я в итоге не выдержала, встала, подошла к окну, посмотрела на улицу, на гуляющих по дорожкам пациентов. За спиной скрипнула дверная створка.

— Саша, пойдём, — позвали меня. — Простимся с профессором.

И вот я снова стою перед Корсаковым.

— Александра Николаевна, — произнёс доктор, слегка улыбнувшись, — оснований для диагноза «нервическая горячка» в вашем случае я не усматриваю. Заключение будет готово завтра. Вам доставят его после обеда.

— Благодарю вас, Сергей Сергеевич, — облегчённо выдохнула я.

Доктор кивнул и добавил:

— Штейн не первый, кто берётся лечить то, чего нет. И, боюсь, не последний… Вы человек необычный, Александра Николаевна, весьма. Я бы желал говорить с вами при иных обстоятельствах. Будете в Москве, дайте о себе знать. Если потребуется, я готов подтвердить своё заключение и в суде.

* * *

Громов молчал до самого извозчика. Только когда мы сели и экипаж тронулся с места, адвокат положил трость поперёк колен и произнёс: