Графиня Оболенская. Без права подписи - Айлин Лин Страница 93

— Гм, — произнёс наконец Борис Елизарович.

Это «гм» могло значить всё что угодно, от снисходительного «пустое» до искреннего «неплохо». Он перевернул следующий лист.

— Отчего прибавила высоту нижнего этажа?

— Серебряков пожелал.

— Ясно. И не просто прибавила, а стены не перегрузила. Это хорошо. — Он постучал ногтем по плану. — Хозяйственный ход оставила там же?

— Да, там ему и место, зачем менять?

— Да, незачем, — кивнул. — А лестницу отвела к торцу. Умно. Хозяйственные ходы не перемешаются с жилыми.

Выпрямился, взял очки за дужку, снял, протёр платком.

— Работа крепкая, Александра Николаевна.

— Смета ещё не сведена, — покачала головой я.

— Смета — дело второе. Главное, что мысль верная, — собеседник снова посмотрел на листы с профессиональным удовольствием. — Да, крепкая работа.

От этой похвалы я, как ни удивительно, почувствовала детскую радость. Вероятно, потому, что такие люди не разбрасывались добрым словом.

— А ведь я не только за этим нынче пришёл.

— Догадываюсь за чем ещё, — улыбнулась я.

— Андрей Львович всё ещё желает с тобой побеседовать. Ежели уж что-нибудь его зацепит, то не отступится, покуда не доберётся до сути.

— Что же, я ведь обещала, что увижусь с ним, как вернусь из Москвы. Не будем оттягивать знакомство. Но у меня к вам просьба, Борис Елизарович… Представьте меня ему как Елену Никитичну Лебедеву.

— Будь по-твоему, — легко согласился собеседник.

После снятия диагноза я чувствовала себя увереннее, но следует прислушаться к совету Ильи Петровича и таиться как можно дольше.

— Когда за тобой заехать? — деловито уточнил Звонарёв.

— На сегодня работу я закончила, так что могу отправиться к Ратманову хоть сейчас, — пожала плечами я.

— Что ж, коли так, собирайся.

* * *

Дорога заняла не так уж много времени. Могли дойти и пешком, но уже вечерело, небо было затянуто облаками, дул холодный ветер. Лужи уже схватились тонкой коркой льда, хрустевшего под ногами. Мы сели в конку и покатили на Сергиевскую. По пути Звонарёв, будто бы между прочим, сказал:

— Предупреждаю заранее: Андрей Львович — человек необходительный.

— Это я уже поняла по вашим рассказам.

— И говорит иной раз так, будто собеседника желает нарочно задеть.

— А на самом деле задеть желает? — усмехнулась я, вскинув брови.

— Не всегда, — губы собеседника дрогнули в ответной улыбке. — Чаще просто не считает нужным смягчать мысль.

— Тем лучше, — заметила я. — С прямыми людьми всегда проще.

— До известной степени, — хмыкнул Борис Елизарович.

Дом, в котором обитал Ратманов, был непримечательным. Подъезд встретил запахами угля и кошек. На площадке второго этажа на верёвке висели детские чулки; этажом выше из приотворённой двери на нас дохнуло кислыми щами.

Андрей Львович открыл дверь сам. В домашнем тёмном пиджаке, застёгнутом на две пуговицы и простых штанах. В руках мужчина держал карандаш, и при взгляде на Звонарёва его хмурое лицо стало ещё мрачнее.

— Чего это ты взял за привычку являться ко мне незваным? — пробухтел он, но всё же посторонился, пропуская нас в квартиру.

Комната, куда он нас провёл, была устроена не по правилам уютной жизни. Тут царил хаос: на одном столике громоздились журналы с вложенными меж страниц клочками бумаги; у стены стоял широкий шкаф, дверца которого закрывалась не до конца из-за набитых папок; на широком столе у окна навалены исписанные листы, коробка с мелом, тяжёлое пресс-папье и бронзовая чернильница. На старое кресло, стоявшее у печи, был небрежно брошен клетчатый плед. И везде, куда ни кинь взор, стопками лежали книги.