В разводе. Единственная, кого люблю - Дарина Королёва,Дана Стар Страница 23

— Ты ошиблась, мама, — сказал я.

— В чём?

— Я не сильный. Больше нет. Всё, на чём держалась моя сила, моя воля и моя броня, разбито… Навсегда.

Она молчала.

— Я любил её больше жизни, — сказал я. И впервые это было вслух. Впервые за тридцать пять лет я произнёс слово «любил» не в контексте сделки, не в контексте стратегии, не в контексте фамилии. Просто, как факт, как приговор. — А значит, без неё нет смысла жить…

Мать убрала руку. Встала, вышла, не сказала ни слова. Потому что на это у неё не было слов.

* * *

Меня выписали через три дня, и я вернулся домой.

Особняк встретил меня тишиной. Тишиной, которая раньше казалась мне порядком, а теперь стала приговором. Раньше эта тишина означала: всё под контролем. Теперь она означала: её нет.

Я поднялся в спальню и остановился на пороге…

Всё было на месте, всё было так, как она оставила. Как будто вышла на минуту и сейчас вернётся.

На кресле — бежевое платье. То самое, с юбилея. Она бросила его, когда готовилась к благотворительному вечеру. Не повесила в гардероб. Просто кинула на спинку кресла, и оно лежало там, сохранив форму её тела. Вмятина на ткани, где были её плечи, складка на талии.

Я подошёл, тронул. Ткань была холодной, но мне показалось, что от неё пахнет ею. Этим запахом, который я узнал бы среди тысячи. Тонкий. Чистый. Как первый снег на воде…

На туалетном столике стоял флакон духов. Открытый. Она торопилась и забыла закрыть. Капля на горлышке уже высохла, но запах ещё жил. Я наклонился и вдохнул…И мне пришлось схватиться за край стола, потому что мир снова поехал.

Её щётка для волос. С несколькими волосками. Её крем, её книга на тумбочке, с закладкой на сто тридцать второй странице. Она никогда не дочитает…

Фортепиано внизу, в гостиной. Закрытая крышка. Клавиши, которых больше никто не коснётся так, как касалась она. Пальцы, которые говорили то, что губы молчали… Теперь молчит всё.

Я стоял посреди спальни и смотрел на дверь. И ждал.

Сейчас она войдёт. После душа. Как всегда. В это время. Волосы мокрые, завёрнуты в полотенце. Халат. Босые ноги по паркету. Она сядет на край кровати, посмотрит на меня и спросит: «Как прошёл твой день?»

А я отвечу. Не сухо, не одним словом. Я расскажу ей всё. Про утреннюю встречу, которая пошла не так. Про человека, который разозлил меня, и про другого, который удивил. Про то, что я думал о ней в машине по дороге домой. Что хотел позвонить, но не позвонил, что хотел сказать «скучаю», но не сказал. Про все невысказанные слова, которые копились годами и теперь некому отдать.

Я расскажу ей всё.

Но дверь не открывалась…

Я опустился на пол. Прислонился спиной к кровати. Сидел и смотрел на эту дверь.

Минуту. Пять. Десять.

Она не пришла…

И не придет больше никогда.

* * *

Похороны.

Самый тяжёлый день. Нет. Тяжёлых дней больше не существует. Есть только один непрерывный день, который начался на той обочине и не закончится никогда.

Закрытый гроб, белые цветы, фотография на подставке. Не в чёрной рамке, а в серебряной. Потому что чёрное — это траур, а серебряное — это она. Холодное и красивое…

На фотографии она улыбалась. Улыбкой, которую надевала для людей. Правильной. Светской. Безупречной. Мне хотелось заменить её на другую — на ту, которую я видел только в темноте, когда она думала, что я уснул, и позволяла себе быть настоящей.