В разводе. Единственная, кого люблю - Дарина Королёва,Дана Стар Страница 47

Она рыдала. На коленях, уткнувшись лицом в ладони. Плечи тряслись. Звуки, которые она издавала, были не похожи на плач — они были похожи на то, как ломается что-то большое и старое, что держалось слишком долго.

И в эту секунду раздался тихий звук…

Шлёпанье босых ног по полу.

Я обернулась.

* * *

Майя стояла в дверном проёме кухни. Босая, в пижамке с оборками, Пирожок прижат к груди. Волосы — светлое облачко, примятое подушкой с одной стороны. Глаза — огромные, голубые, — смотрели на плачущую женщину на полу.

— Мама, — сказала она тихо. — Почему тётя плачет?

Я шагнула к ней, хотела увести, закрыть дверь, оградить, спрятать.

— Малыш, иди в комнату, всё хорошо...

Но Майя не двинулась. Она смотрела на Элеонору — внимательно, серьёзно, так, как она смотрела на бездомных котов, на кривые булочки, на всех, кому плохо, — и я увидела, как в её глазах работает та самая её способность: видеть боль и идти к ней, чтобы исцелять.

— Вы сейчас говорили про моего папу? — спросила Майя.

Тишина. Элеонора подняла лицо — мокрое, опухшее, некрасивое — и увидела Майю.

И замерла.

Я видела, как её глаза метнулись по лицу моей дочери. По скулам. По линии подбородка. По глазам — голубым, но с той самой глубиной, которая была у него. По тому, как Майя держала голову — чуть набок, с лёгким прищуром, — точь-в-точь как Дмитрий, когда слушал что-то, что его по-настоящему интересовало.

— Господи... — выдохнула Элеонора. — Это же... Это же его лицо. Аня... Аня, это...

— Это Майя, — сказала я. — Моя дочь.

— Его дочь, — прошептала Элеонора. — Его дочь, Аня! Его кровь! Я вижу! Я вижу его в каждой чёрточке...

Майя переводила взгляд с меня на Элеонору и обратно. Ей пять. Она не понимала всего, но понимала главное — то, что дети всегда понимают лучше взрослых: здесь происходит что-то настоящее.

— Мама, — сказала она снова. — Это правда? Она знает моего папу?

Я присела перед ней. Взяла за руки.

— Малыш...

— Ты всегда говорила, что папа далеко. Что он не может приехать. Но он же есть? Он же есть, мама?

Я не смогла соврать. Не ей. Не этим глазам. Не Майе, которая разговаривает с дождём и кормит бездомных котов, и верит, что подгоревший пирог всё равно красивый. Не ей.

— Есть, — сказала я. — Он есть.

Элеонора на коленях поползла к Майе, забыв обо всём, забыв кто она и кем была, и остановилась перед моей дочерью.

— Майечка, — сказала она, и голос дрожал так, что слова рассыпались. — Я... Я твоя бабушка. У тебя есть бабушка. И есть папа. Ему сейчас очень плохо, солнышко. Он не видит мир, он очень болеет, и...

Она не смогла продолжить. Майя смотрела на неё — не с испугом, не с недоверием. С той самой серьёзностью, от которой взрослые теряются.

— Мой папа не видит? Совсем-совсем? — спросила она.

— Совсем, — прошептала Элеонора.

— Значит, он не видит, какое сегодня небо? И кошек на улице? И какая мама красива?

— Не видит, милая…

Майя помолчала. Потом прижала Пирожка покрепче и сказала:

— Мама, мне надо к папе. Он же без нас грустит! Он не может найти нас, потому что не видит! Я ему расскажу всё. Я буду его глазами. Буду рассказывать, что вижу. Каждый день. Про небо, про котов, про лужи. Он же не виноват, что не видит. Ему просто нужен кто-то, кто ему поможет! И пирогом с корицей его накормим! Чтобы не грустил! Давай завтра приготовим и поедем к нему! Давай, мам?