В разводе. Единственная, кого люблю - Дарина Королёва,Дана Стар Страница 52

Слёзы.

Я плакал беззвучно, с закрытыми глазами, которые всё равно ничего не видели, и слёзы текли по щекам, по шраму, по бороде, и падали на маленькие ладони, которые всё ещё держали мои руки.

— Ты плачешь? — спросила Майя. Не испуганно, а бережно, как спрашивают о чём-то хрупком. — Ничего страшного. Мама тоже иногда плачет. А потом я обнимаю её и всё проходит. Давай я тебя тоже обниму?

Она не ждала ответа. Маленькие ручки обвились вокруг моей шеи, и я почувствовал её — целиком, всю: запах яблочного пирога, мягкие волосы, которые коснулись моей щеки, как прикосновение крыла, лёгкое тело, которое прижалось ко мне с той абсолютной, бесстрашной доверчивостью, которая бывает только у детей, которые ещё не знают, что людям свойственно предавать.

Она была тёплой.

Такой тёплой, что мне показалось — я обнимаю маленькое солнце. И это солнце заливало меня светом, который не имел отношения к глазам. Свет, который проникал через кожу, через рёбра, через все слои брони и пустоты, и добирался до того места, где не было ничего, кроме мёрзлой земли и каменных букв.

Я обнял её в ответ.

Осторожно, как обнимают что-то бесценное и хрупкое, что тебе доверили, хотя ты этого не заслуживаешь.

И тогда я услышал другой голос.

Тихий.

Знакомый до боли…

Знакомый до того, что кости загудели, как камертон, на частоте, которую тело помнило лучше, чем голова помнила собственное имя.

— Дмитрий.

Одно слово. Моё имя. Произнесённое голосом, который шесть лет звучал только в моей памяти, только в темноте, только на этой скамейке, когда я разговаривал с камнем и слышал в ответ тишину.

Но это была не тишина. Это был голос.

Живой.

— Аня?..

Шёпот. Я не узнал свой голос — он был каким-то детским, потерянным, как у мальчика, который заблудился и вдруг увидел мать в толпе.

— Это я, — сказала она. — Я жива, Дмитрий. Я всё это время была жива.

Мир треснул, раскололся, рассыпался…

Та реальность, в которой я существовал шесть лет, — реальность пустого гроба, серебряной рамки, камня с её именем и бесконечной темноты — раскололась, и сквозь трещину полился свет. Не тот, который видят глазами. Другой. Тот, который чувствуют всем, что ты есть.

— Нет... — я мотал головой. — Нет, этого не может... Я здесь каждый день... Я разговаривал... ДНК... Я видел заключение, экспертизу, доказательства...

— Тебе солгали, — её голос дрожал, но не ломался. Он звучал так, как звучит нечто закалённое, прошедшее через огонь и ставшее прочнее. — Тебе солгали, Дмитрий. Твоя мать всех купила. В той машине была другая женщина, случайная попутчица. Она подобрала мою сумку на обочине. А я... я была жива. Всё это время. В другом городе, под другим именем. С нашей дочерью.

Нашей дочерью.

Наша дочь.

Нашей.

Слова входили в меня, как вода в почву после засухи — медленно, тяжело, потому что земля пересохла настолько, что забыла, как впитывать. Мозг отказывался обрабатывать то, что слышал, потому что привык к одной правде, а теперь правду вырывали с корнем и на её место сажали другую, и всё внутри сопротивлялось, как сопротивляется организм пересадке — даже когда новый орган спасёт ему жизнь.

— Я знаю, что измены не было, Марьяна была проектом твоей матери. ЭКО, без твоего ведома. Она украла твой материал из клиники. Тот вечер, когда я видела вас вместе, — Марьяна бросилась на тебя, а ты оттолкнул. Я знаю теперь. Я всё знаю...