В разводе. Единственная, кого люблю - Дарина Королёва,Дана Стар Страница 7

Его рука легла мне на бедро. Провела вверх — по талии, по рёбрам. Знакомый маршрут. Он знал моё тело наизусть — каждый изгиб, каждую точку, где я перестаю думать и начинаю просто чувствовать.

Я резко повернулась.

— Не надо.

Он замер. Рука — на моём ребре. Глаза — два тёмных камня в полумраке, которые я когда-то считала загадкой, а теперь начинала подозревать, что за ними — не тайна, а пустота.

— Что?

— Я сказала — не надо. Не сейчас.

Пауза. Он убрал руку. Медленно. Как убирают шахматную фигуру с доски — не потому что проиграл, а потому что пересчитывает ходы.

— Что с тобой? — спросил он. Не с заботой. С раздражением. Как будто я — механизм, который дал сбой в неподходящий момент.

Я села. Включила свет. И посмотрела ему в лицо.

Красивое. Жёсткое. Скулы, которые можно рисовать на плакатах. Губы, которые умели быть нежными ровно три минуты в сутки — и только в темноте.

Я ненавидела это. И не могла перестать на него смотреть. Дмитрий был красив так, как бывают красивы ножи — холодно, точно, без лишнего. Из тех, кого природа создавала не для любви, а для разрушения.

— У тебя есть другая женщина?

Тишина.

Не та тишина, которая бывает между близкими людьми — тёплая, привычная. А та, что наступает перед грозой. Когда воздух тяжелеет и ты чувствуешь кожей: сейчас ударит.

— С чего ты взяла?

— Ответь на вопрос.

— Анна. — Опять моё имя как печать, как стоп-кран. — Ты устала. Был долгий вечер. Ложись.

— Твоя мать показала мне фотографию. Младенец, в голубом. И ты — ты держишь его на руках. В больничной палате. С таким лицом, с каким я не видела тебя ни разу. Ни разу, Дмитрий.

Он не отвёл взгляд, не моргнул. Просто посмотрел на меня — долго, оценивающе, как смотрит хирург на снимок, решая, стоит ли вскрывать.

— Мать иногда говорит лишнее. Это ошибка.

— Ошибка? Фотография — ошибка? Ты на ней улыбаешься. Ты на ней — живой. Ты так не улыбался даже на нашей свадьбе. Это — ошибка?

— Анна. Хватит.

— Нет. Не хватит. Пять лет — хватит. Твоё молчание — хватит. Твоя мать, которая называет меня пустыней за моей спиной, — хватит. А вот разговор — нет. Разговор только начинается.

Он встал. Резко. Как встаёт человек, которого загнали в угол и которому проще уйти, чем быть честным.

— Ты не в том состоянии, чтобы обсуждать это.

— А ты не в том положении, чтобы решать, в каком я состоянии.

Он остановился, посмотрел через плечо, и в этом взгляде, впервые за весь вечер, было что-то, похожее на растерянность. На секунду. Меньше. Потом — снова камень.

— Мы поговорим завтра, — сказал он.

— Мы поговорим сейчас или не поговорим никогда.

Он вышел. Дверь закрылась мягко. Дмитрий Северов не хлопал дверьми. Хлопать — значит терять контроль. А он предпочитал закрывать тихо. Как закрывают дело. Как закрывают тему. Как закрывают глаза на то, что неудобно видеть.

Я осталась одна.

Свернулась калачиком, как в детстве, когда мне было страшно. Одеяло до подбородка, колени к груди — маленькая девочка в огромной кровати, которая стоит больше, чем квартира, где она выросла.

Он — загадка, которую я не могу разгадать.

Лёд снаружи. Огонь в постели. Тишина, которая бывает нежной — и тишина, которая убивает. Два Дмитрия в одном теле, и я никогда не знала, который из них настоящий.

А может — оба.

Может, так и выглядит любовь мужчины, которого никогда не учили любить: днём — крепость. Ночью — капитуляция. И никогда — слова.