Гамп и компания - Уинстон Грум Страница 24

— Вот что я вам скажу, господин президент, — отвечает полковник. — Я считаю, что два величайших врага Америки — это невежество и апатия. А рядовой Гамп являет собой живое доказательство того, что и то, и другое можно преодолеть. Он станет нашим большим плюсом.

Вид у президента становится вроде как озадаченный, и он поворачивается ко мне.

— Что он сказал? Что-то про невежество и апатию, так?

— Не знаю, — говорю я, — и мне, если честно, насрать.

Тут президент начинает скрести у себя в затылке, встает и снова включает телевизор.

— Делайте там, Олли, что хотите, — говорит он, — но теперь я должен смотреть «Кто хочет стать миллионером?».

— Да, это превосходное шоу, господин президент.

— Вообще-то мне по-настоящему нравился «Последний герой», но теперь его больше не показывают, — говорит президент, и вид у него становится вроде как грустный.

— Тогда, господин президент, просто доверьте это дело мне и рядовому Гампу. Уверяю вас, мы сделаем колоссальную честь вам и всей вашей канцелярии.

Но президент, похоже, больше не слушает. Он увлеченно смотрит «Кто хочет стать миллионером?».

В общем, после этого визита я возвращаюсь вместе с полковником Нортом в парк Лафайета и думаю, что же мне теперь делать с лейтенантом Деном и Вандой, потому как оставить их там одних я не могу. А полковник, тот уже прикинул схему для Дена. Он говорит, что намерен сдать его в госпиталь Уолтера Рида на «обследование». Буквально тут же к парку подкатывает большая карета скорой помощи и уволакивает лейтенанта Дена прочь.

Ванда, говорит полковник Норт, должна получить временное пристанище в Национальном зоопарке.

— В том случае, если нас арестуют, — говорит он, — она станет экспонатом группы «Б».

— А за что нас арестуют? — спрашиваю.

— Этого, Гамп, никогда не знаешь заранее, — говорит полковник.

Тогда я говорю полковнику, что, прежде чем мы полетим по всему миру, я должен повидаться с малышом Форрестом, и он говорит, что для этой цели я могу воспользоваться «единицей ВВС номер один», если учесть, что президент, говорит он, «такой сукин сын, что сегодня уже никуда не полетит».

Прибытие в Мобил на «единице ВВС номер один» — это, я вам скажу, картинка. Там в темпе раздобыли духовой оркестр, чтобы меня поприветствовать, а также черный лимузин, чтобы повсюду меня возить. К тому же, когда я прибываю к дому миссис Каррен, в округе болтается куча народу. Миссис Каррен выходит меня встретить, и я вижу малыша Форреста, который стоит по ту сторону сетчатой двери — вроде как он не особо хочет со мной повидаться. Когда я вхожу в дом, выясняется, что так оно и есть.

— Я же сказал тебе проверять тот клапан по крайней мере два раза в день, так? — первое, что он говорит.

— Угу, — говорю. — И ты как пить дать был прав.

— Знаю, потому что ты все испоганил. Мы могли бы стать миллионерами. А теперь, надо полагать, мы разорены.

— Да, пожалуй, что так, сынок.

— Не зови меня «сынок». Никогда. Я тебе не сын.

— Но я просто имел в виду, что…

— Мне наплевать, что ты имел в виду. Это была самая элементарная вещь в мире — просто проверять тот клапан. А теперь смотри, что получилось.

— Пойми, малыш Форрест, я очень об этом сожалею, но эту штуку уже никак не починить. Что закончилось, то закончилось, и теперь я должен заняться чем-то другим.

— Типа вступления в армию или чего-то вроде того? С какой стати на тебе эта форма?

— Ну, я так прикидываю, она мне теперь полагается. То есть, я уже был в армии, ты же знаешь.

— Да, ты мне рассказывал.

— И я должен сделать еще одну вещь для полковника Норта. Потому как он меня попросил. Ну и я просто обязан это сделать.

— Понятное дело, обязан. Ведь все остальное ты уже просрал.

Малыш Форрест отворачивается, и я вижу, как он сжимает кулаки и поднимает их, вроде как вытирая глаза. Мне очень больно это видеть, и у меня такое чувство, что он меня стыдится. Впрочем, я прикидываю, у него есть такое право, если учесть, что в этот раз я и впрямь капитально напортачил.

— А что с Вандой? — спрашивает он. — Надо полагать, ты ее мясникам продал.

— Нет, неправда. Она в Национальном зоопарке Вашингтона, округ Колумбия.

— Значит, она должна быть там, чтобы над ней все потешались, да?

— Нет, ничего подобного. Полковник собирается устроить ей особое попечение.

— Да уж, — говорит малыш Форрест. — Не сомневаюсь.

Вот так все и шло. Мягко говоря, малыш Форрест не рад был меня видеть, и я чувствовал себя чертовски паршиво, когда улетал. Единственное, что хоть самую малость меня приободрило, случилось, когда я уже выходил за дверь.

— А кстати, — спрашивает малыш Форрест, — как там все было, когда рванула шахта с говном?

— Ну, — говорю, — картинка была что надо.

— Угу, — говорит он. — Надо думать. — И мне показалось, что в тот момент я уловил на его лице улыбочку. Хотя и не был уверен.

Вот так мы и полетели в Иран.

Это был большой город с такими ерундовинами типа луковиц на верхушках зданий. Еще они смахивали на перевернутую репу, а все чуваки там были одеты в черные халаты и носили на головах шляпы вроде перевернутых корзин. Они отчаянно старались иметь свирепый вид и все такое прочее.

Свирепей всех выглядел аятолла.

Он без конца сверкал глазами и хмурился. В общем, он не был самым любезным на вид чуваком из тех, с кем я хотел бы познакомиться.

Полковник Норт шепчет мне на ухо:

— Только помни, Гамп, «такт и дипломатия». Это самое главное!

Затем он протянул руку, пытаясь пожать клешню аятоллы, но аятолла, тот просто сидит со скрещенными руками, хмурится на полковника и молчит как рыба.

Полковник Норт смотрит на меня и говорит:

— Черт, этот сукин сын какой-то чудной. Я хочу сказать, все, с кем я знакомился, желали мне руку пожать — понимаешь, о чем я толкую?

Рядом с аятоллой стоят два парня в каких-то мешковатых на вид подгузниках, с огроменными мечами на поясах, и один из них говорит:

— Никогда не зовите аятоллу «сукиным сыном». Он может прикинуть, что это значит, и тогда мы вам живо кочаны срубим.

В этом, как я понимаю, парень в подгузнике был прав.

Дальше я, так сказать, пытаюсь взломать лед и спрашиваю аятоллу, почему он всегда такой свирепый и бешеный на вид, да к тому же еще и всю дорогу хмурится?

— Это потому, — говорит он, — что тридцать лет я пытался стать президентом Всемирного совета церквей, а эти пидорасы-язычники вообще меня туда не пустили! И это при том, что религиозней аятоллы никто по определению быть не может!