История пчёл - Майя Лунде Страница 84

И тогда он взял меня за руку.

Я быстро вздохнула. На этот раз он оказался смелее. Куань наконец решился ко мне прикоснуться. Моя рука, спрятавшаяся в его руке, была такой маленькой. Он делил со мной свое тепло.

Мы стояли там, держались за руки и смотрели на улей. А потом Куань заговорил.

Я услышала слова, жить без которых не получалось. Он говорил тихо, медленно и с несвойственной ему серьезностью. Говорил не то, что должен, а то, что думал:

— Тао, ты не виновата. Не виновата.

* * *

Позже, попрощавшись с ним, я шла по дороге, вдоль колеи, прислушиваясь к жужжанию пчел в моих воспоминаниях. Его слова разбудили другие слова, во мне самой.

Я двигалась все медленнее и медленнее, пока наконец не остановилась. Вокруг были лишь фруктовые деревья — ни заборов, ни охраны, все совершенно так, как год назад. Ветки роняли желтые листья, укрывавшие землю. Еще немного — и деревья оголятся совсем. Груши уже давно собрали, каждую осторожно сняли, завернули в бумагу и унесли. Золотые груши.

Я подняла голову. Кое-что все-таки изменилось. Возле самого горизонта бесконечные ряды фруктовых деревьев заканчивались. Рабочие выкапывали деревья и отвозили их в другие места. Мечты Томаса Сэведжа наконец-то стали явью. Мы отказались от контроля и разрешили лесу расти там, где ему захочется. И еще мы засадили огромные территории дикорастущими растениями.

Да. Теперь мне самой хотелось именно этого. Выступить с речью, как она просит. Сейчас это и мое желание — рассказать о Вей-Вене. Я расскажу о том, кем он для всех нас стал и кем ему еще предстоит стать. Его фотографии появятся на площади, на развешенных по стенам плакатах, на баннерах при входе в государственные учреждения.

Они выбрали одну из немногих фотографий Вей-Веня, нечеткую, размытую, — просто его лицо на нейтральном сером фоне, однако на плакатах цвета были сочными, контуры резкими, а глаза — такими блестящими. Весь мир видел именно этот яркий четкий снимок, и именно о нем мне предстояло говорить. А настоящего Вей-Веня, моего, они не получат и ничего о нем не узнают. Не узнают, каким он был жизнелюбивым, упрямым и непоседливым. Не узнают, что порой он просыпался и сразу загорался какой-нибудь идеей, а порой и капризничал. Не узнают о его вечном насморке, которым страдают все трехлетки, о мокрых штанишках, о ледяных ногах и о его теплом сонном тельце, прижимавшемся ко мне по ночам. Об этом они никогда не узнают. А значит, это не имеет значения. Значит, тот, кем он был, уже не имеет значения. Жизнь одного человека, его плоть, кровь, все то, что выделяет его тело, его рефлексы, мысли, страхи и мечты ничего не значат. Как и мои воспоминания о нем — те, в которых я не могла найти чего-то важного для всех нас.

Однако Вей-Вень обретет новый смысл. Его фотография. Мальчик в красном шарфе, его лицо — вместе с ним наступит новая эпоха. Его круглые щеки, его большие блестящие глаза пробудят в миллионах людей одно-единственное общее чувство. Надежду.