Хеллоу, Альбион! - Алексей Хренов Страница 108

А прибытие товарищей Кокса, Граббса и Хиггинса оказалось, надо признать, поистине эффектным, если не сказать феерическим.

И было с чего.

Кокс встал и, стоя с кружкой пива, как с кафедры, дождался относительной тишины и проорал:

— Мы узнаем одну вещь из этой войны… и это — социальная ценность сортира. Кишечно-побудительная деятельность, господа, несомненно, стимулирует мышление. Я бы сказал — прямо-таки подталкивает его в нужном направлении. Помимо обычных вечеринок у нас, подозреваю, будут… разгрузочно-философские вечера, а «Дейли Телеграф» будет печатать рецензии на интерьер наших гальюнов.

Паб «Утренняя звезда» грохнул хохотом. Граббс, разумеется, был звездой — и не потому, что старался, а потому, что иначе у него не получилось. В среде лётчиков и моряков тема морского сортира — гальюна — всегда сияла особым блеском, но в этот вечер она прямо-таки искрила.

Нужно вернуться немного назад, почти к самому окончанию перелёта от крейсера «Энтерпрайз» до Мальты, чтобы понять, почему такой фурор произвели наши путешественники на блокадном острове.

Всё шло спокойно, пока у Граббса не возникла внезапная, настойчивая и совершенно неотложная мысль.

Вчера он с упоением отмечал возвращение звания Кокса. Отметил он его решительно и основательно и, судя по последствиям, без всякой оглядки на завтрашний день. А затем и прекрасно отобедал на крейсере, не забыв хлебнуть из своей потайной фляжечки.

А под вечер сегодня этот самый завтрашний день настиг его спустя десять с половиной часов болтанки в небе.

Настиг решительно и злобно.

Как назло, именно Граббс ещё в Портсмуте торжественно ликвидировал соответствующее ведро, заявив, что его «Валрус» — не летающий сортир, а кто не умеет терпеть, пусть гадит за борт.

И противный мальчишка Хиггинс, разумеется, не забыл ни слова.

— Ваше собственное распоряжение, ваше сиятельство, сэр, — с готовностью продекларировал он, когда штурман начал подозрительно ёрзать, часто менять позу, тихо ругаться себе под нос и приглядываться к ведру для помывки самолёта.

Граббс держался долго. Очень долго. Но уже на подлёте к Мальте, перед заходом на посадку, когда до воды оставалось немного, он сдался, коротко и ёмко высказался в адрес конструкторов таких дурацких самолётов и бардака в организации службы на этом отдельно взятом борту Его Величества. Он выгнал мальчишку с места стрелка и, кряхтя, начал устраиваться над проносящейся внизу голубой бездной.

— Дедушка флота готовится к внеплановому обслуживанию хвостового оперения, — немедленно сообщил противный Хиггинс по рации. — Мыло и швабра с нетерпением жаждут заключить героя сегодня в свои объятия!

На беду Хиггинс как раз перед этим перещёлкнул тумблер, и теперь их беседа вызывала живейший интерес во всём Средиземноморском флоте, включая передовой командный пункт на Мальте.

И в этот момент судьба решила, что спектакль достиг кульминации, но в пьесе не хватает злодейства.

Самолёт тряхнуло. То ли воздушная яма, то ли, как потом долго уверял Граббс, сознательная диверсия пилота Кокса. Но факт оставался фактом: с протяжным, полным ужаса и упрёка к миру воем штурман исчез за бортом.

Хорошо, что он был пристёгнут. Плохо, и даже отвратительно, что трос оказался весьма щедро отмеренной штурманом же длины.