Хеллоу, Альбион! - Алексей Хренов Страница 20

Кокс подолгу бродил по берегу, иногда задумчиво разглядывал самолет, потом подходил к нему, гладил, разворачивался и считал шаги прочь от кромки воды, иногда возвращался, снова что-то высматривал среди гальки и камней.

А если бы наблюдатель подобрался ближе, то услышал бы мелодичный голос, который вполголоса, но весьма выразительно поминал чью-то мать, извилины мозга шимпанзе и садовые грабли в качестве человеческих рук.

— Суко… — сокрушённо бормотал Кокс, перебирая одинаковые камни. — Тут же все камни одинаковые! Куда же я мог это засунуть…

Тут тишину пляжа вдруг разорвал радостный вопль — такой громкий и победный, будто кто-то только что нашёл клад, потерянный ещё при норманнском завоевании.

07 июня 1940 года. Госпиталь в городе Кентербери, графство Кент, Англия.

Его подбросили до Рамсгейта на попутной машине — стареньком армейском грузовике, водитель которого всю дорогу рассуждал о том, что у нас, в Англии, погода хуже. Хуже чего как-то всё время ускользало из внимания.

В Рамсгейте Лёха купил билет до Лондона. Потом посмотрел на расписание, на карту, снова на билет и через минуту уже смеялся сам над собой. До Кентербери было всего ничего, а билет до Лондона стоил почти столько же. Получалось, что дешевле купить один длинный билет и сойти раньше, чем покупать два коротких.

— Английская экономическая наука, — пробормотал он, — великая вещь.

Поезд пыхтел неспешно, степенно, как положено уважающему себя британскому паровозу. Поля Кента катились за окном зелёными складками, деревни выглядели так мирно, будто война происходила где-то на другой планете, а не в двух сотнях километров через пролив.

В Кентербери он сошёл, сунул билет в карман и неожиданно снова расхохотался.

— Купил билет… и пошёл пешком.

Город встретил его тёплым ветром и колоколами собора, голоса которых лениво перекатывались над крышами. Госпиталь он нашёл довольно быстро — белое здание с длинными окнами, пахнущее карболкой, кипячёным бельём и тем особенным запахом, который всегда бывает там, где людей чинят.

В коридоре Лёха улыбнулся дежурной сестре, потом ещё одной, потом третьей, и через несколько минут уже знал, в какой палате лежит французская лётчица, которая умудрилась остаться живой.

Жизель лежала на койке, подперев подушками спину, и выглядела так, будто операция была досадным, но не слишком серьёзным недоразумением.

Рану ей зашили, осколок вынули, и теперь она скучала, читая какую-то французскую книжку.

Увидев Лёху, она сначала прищурилась, потом улыбнулась.

— О! Кокс! Ты вернулся проверить, жива ли я? Не помню, как мы приземлялись.

— Недождётесь! — ответил Лёха своей фирменной присказкой, придвигая стул.

— Нет. Я пришёл убедиться, что ты не рассказываешь всем, как я посадил самолёт.

Она выглядела бледнее обычного, но глаза были совершенно те же — живые и насмешливые. Судя по всему, жизнь она возвращала себе быстрее, чем британская медицина успевала отправить её в «безнадёжные».

— Доктор сказал, через неделю выпишут, — сообщила она с таким видом, будто это было её личное достижение.

Лёха кивнул.

Неделя — это было прекрасно. Потому что сразу после этого возникал очень простой и очень неудобный вопрос.

И куда, собственно, ей потом деваться.

Жизель помолчала, потом посмотрела на него внимательнее.