Танковая диверсия - Александр Тамоников Страница 56

На мгновение в голове Бориса все прояснилось, будто ледяной ветер пронесся. Голод, звериный и острый, скрутил желудок. Он подполз, движением не мысли, а инстинкта схватил птицу. Теплая, живая, трепещущая. Раздался глухой хруст. Трепет прекратился. Пальцы сами, будто чужие, расстегнули проволочную петлю, высвободили еще теплую тушку. Он привязал ее за лапки к своему брючному ремню. Теперь надо было уйти. Тот, кто поставил силки, мог быть где-то рядом. Охотник. А в его положении любой человек — угроза.

Он поплелся дальше, глубже в чащобу. Мысль о еде жгла его изнутри. Нужен огонь. Нужно спокойное скрытое место. Через час он нашел подходящее — овражек, заваленный буреломом, скрытый от посторонних глаз. Дрожащими руками он достал из кармана брюк спасительную коробку спичек, промокшую насквозь. Спички превратились в бурые кашицеобразные палочки с почерневшими головами. Ни одна не годилась для разведения огня. Он пытался с отчаянным упрямством, раз за разом, пока не растер всю коробку в мокрую труху.

Отчаяние накатило, густое и липкое. Он смотрел на рябчика, висевшего у его пояса. Перья, пух, теплое мясо под ними. Мысль съесть птицу сырой вызывала спазм в горле, но голод был сильнее брезгливости. Он уже взялся было за тушку, но внутренний барьер, тонкая, но крепкая культурная перегородка не позволила. Еще нет. Не сейчас. Солнце поднялось высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь листву, жгли разбитую голову. Борис, почти уже не надеясь, брел, цепляясь за стволы. И вдруг, за очередным поворотом тропы, которая угадывалась под ногами, лес расступился.

На окраине небольшой, давно некошеной поляны стояла изба. Не дом даже, а именно охотничья заимка — низкая, почерневшая от времени, сложенная из толстых бревен. Кривое крылечко. Одно маленькое, затянутое пыльной паутиной окошко. Труба из ржавой жести. Тишина вокруг была абсолютной, мертвенной. Вот откуда тропа, протаптываемая к этому домику годами. Коган замер, прислушиваясь. Ни лая, ни шагов, ни скрипа двери. Только шорох листьев. Подкравшись ближе, он увидел, что дверь приперта не замком, а просто деревянным чурбаком, вставленным в скобы. Знак, что хозяев нет. Трава была высокая, нетронутая. В этом году, по крайней мере, с зимы здесь никто не появлялся. Но это все равно тепло, крыша над головой, сон…

Осторожно, стараясь не шуметь, Коган вынул чурбак. Скрипнула ржавая петля. В лицо пахнуло затхлостью, запахом старого дерева, печной золы и сушеных трав. Внутри было сумрачно. Простая печка-буржуйка, нары, покрытые жестким половиком, стол, пара табуреток. На полке — жестяная кружка, пустая бутылка из-под керосина, скрученный в клубок шпагат. И — о чудо! — на краю стола, будто оставленные специально, несколько спичечных коробков.

Борис бросился к ним, сгреб в ладонь. Сухие. Твердые. Он стиснул их так, что картон хрустнул, и прислонился лбом к прохладному бревну стены, закрыв глаза. Слез не было — организм был обезвожен. Была только дрожь, идущая из самой глубины, смесь дикого облегчения и остаточного ужаса. Он был спасен. Пока что. У него есть стены, скрывающие от мира. У него есть огонь. И у него наконец будет еда.