Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок - Мелвилл Дэвиссон Пост Страница 108

— Она в руках божьих, – заметил дядя Эбнер.

— Божьих! – воскликнул Мэнсфилд. – Я бы не оставил места в палате представителей такому богу! Когда мы сидим сложа руки, Эбнер, янки всегда побеждают нас. Да уж, приятель, если так пойдет и дальше, все закончится тем, что нас будут лишать собственности в судебных процессах, и вместо того, чтобы диктовать республике свою волю, мы будем отвечать мелкому адвокату из Новой Англии возражениями и опровержениями.

— Байонет будет лучшим ответом? – спросил мой дядя.

— Знаешь, Эбнер, ты меня забавляешь. Эти янки не выносят штыкового боя. Они торговцы, Эбнер, они торгуют акциями и сталелитейными заводами.

Мой дядя пристально посмотрел на Мэнсфилда и сказал:

— Вирджиния придерживалась такого же мнения о Новой Англии, когда высадились королевские войска. Очень многие думали так же. Да что там, сэр, даже Вашингтон, направлявшийся на север, чтобы командовать нашей армией, когда услышал о битве при Банкер-Хилле[31], не поинтересовался, кто победил; его единственным вопросом было: «Сражалось ли ополчение Массачусетса?» Оно сражалось, Мэнсфилд, с беспримерным мужеством.

Дядя Эбнер посмотрел на огромную долину, усыпанную снопами спелой кукурузы, и в его голосе зазвучали задумчивые нотки:

— Ситуация в республике тяжелая, и я полон страха. В руках божьих все наконец наладится само собой. Если бог будет действовать медленно и аккуратно, все рано или поздно наладится. Но ни вы, Мэнсфилд, ни аболиционисты не препоручите это дело воле божьей – вы примчитесь и уладите его с помощью силы. Вы прорубите свою собственную короткую тропу через предначертанный богом путь, и я трепещу при мысли о том, какие реки крови вы прольете.

Хотя Эбнер говорил о страхе, крупные черты его бронзового лица были безмятежны, свидетельствуя о глубокой вере.

— В это жаркое время, – продолжал он, – наша единственная надежда на мир – быть справедливыми, обеспечивать повсюду соблюдение закона, пресекать насилие, беспристрастно судить каждого человека, который берет закон в свои руки, и, если такой человек виновен, наказывать его в соответствии с буквой закона без страха или снисхождения, поддерживать общественное мнение о честных действиях и отправлять правосудие вопреки шумихе!

Когда он говорил таким голосом, его слова казались чем-то конкретным, имеющим размеры и вес.

— Должен ли фанатик, подстрекающий наших рабов к убийствам, предстать перед судом присяжных как джентльмен? – спросил Мэнсфилд.

— Да, Мэнсфилд, именно как джентльмен, и именно перед судом присяжных! Если бы фанатик убил гражданина, я бы приговорил его к повешению, и если бы гражданин убил фанатика, я приговорил бы его к повешению, без малейшей разницы в процедуре. Я бы показал Новой Англии, что правосудие Вирджинии беспристрастно. И вся Новая Англия последовала бы примеру Вирджинии, и по всей стране закон встал бы против набирающего силу произвола.

— Эбнер, ты такой же бездельник, как и твой бог, – фыркнул Мэнсфилд. – Я знаю более быстрый способ.

— Готов в это поверить, – отозвался мой дядя. – Кто убил сумасшедшего аболициониста в той хижине?

— Не все ли равно, если зверь мертв?

— Мне не все равно.

— Тогда выясни это сам, Эбнер, если тебе не все равно, – сказал старик, щелкнув зубами.

— Я уже выяснил, – заявил дядя Эбнер, – и он умер такой странной смертью при таком необычном вмешательстве, что я не могу спасти штат от позора.