Кольцо половецкого хана - Наталья Николаевна Александрова Страница 113

И кроме того — кабинет у него большой, но не настолько, чтобы в нем поместились две лошади!

Жора открыл глаза — и увидел какую-то странную, совершенно незнакомую комнату.

Напротив него стояли и лежали каменные статуи, изображения зверей и людей…

«Где это я?» — подумал Жора и попытался пошевелиться — но тело его не слушалось.

Он попытался вскрикнуть, позвать на помощь — но не смог даже открыть рот.

И тут он услышал приближающиеся шаги и голоса.

В его поле зрения появились два человека — не те двое, которые пришли в кабинет в его сне, а два натуральных, первостатейных ботаника. Один — с пышными усами, другой — бритый, в очках с толстыми линзами.

— Вот, вот это изваяние привезли сегодня из южной экспедиции! — говорил усатый ботаник, показывая на Жору. — Изваяние найдено в процессе раскопок Барнабинского кургана.

— Сам ты изваляние! — попытался ответить ему Жора, но опять не смог ничего произнести.

— Интересный образец! — отозвался очкастый. — Необычный… весьма необычный памятник хазарской культуры! Какой натурализм! Какое правдоподобное изображение! Поставим его в третьем зале и будем изучать…

— Вы ошибаетесь, коллега! — возразил очкастый. — Я вижу очевидные признаки кыпчакской культуры. Как раз правдоподобие этого изваяния напоминает кыпчакские памятники. Обратите внимание на это обрюзгшее лицо, эту характерную оттопыренную губу… Это изваяние кого-то мне напоминает, какого-то конкретного человека… Кажется, я его когда-то встречал…

— Ничего тебе не кажется, ботаник! — хотел воскликнуть Жора, но не мог издать ни звука…

А очкастый продолжал:

— Это, бесспорно, характерные признаки кыпчакской культуры. Так что нужно поместить его в четвертый зал…

И перед внутренним взглядом Жоры Гвоздя промелькнули бесконечные дни в музейном зале, тусклый электрический свет, экскурсии школьников и пенсионеров, проходящие перед ним…

Нудные, повторяющиеся день за днем пояснения экскурсовода…

Он хотел застонать — но не мог…

Тут с ним случилась еще одна неприятность. У него зачесался нос. Зачесался очень сильно, но почесать его он никак не мог… и понял, что это надолго, очень надолго!

Скорее всего — навсегда…

На северной окраине Петербурга располагается городская психиатрическая больница номер три, одна из старейших в стране. Эта больница названа именем одного из первых наркомов, народного комиссара финансов Скворцова-Степанова.

Никто не знает, почему эта больница была названа именем наркома, который не был психиатром и никогда не страдал психическими заболеваниями, однако название это прижилось, и в городе психиатрическую больницу номер три называют просто Скворечником.

На площадке перед первым корпусом больницы стоял ее завхоз, Николай Никодимович Курочкин. Курочкин с грустью разглядывал гипсовый монумент, возвышавшийся посреди площадки.

Монумент этот, судя по всему, некогда изображал того самого наркома финансов.

По замыслу создателя памятника, гипсовый Скворцов-Степанов смотрел в светлое будущее и указывал на него вытянутой вперед рукой. Но сырой и холодный петербургский климат пагубно сказался на внешнем виде гипсового памятника. По всему корпусу змеились трещины, часть лица несчастного наркома просто осыпалась, самое же главное — отломилась и рассыпалась на куски густая окладистая борода гипсового наркома, поэтому сходство со Скворцовым-Степановым, изначально не очень большое, было полностью утрачено.