Первый выстрел - Анна Васильевна Дубчак Страница 113

— В смысле?

— Она выглядела шикарно! И я подумал тогда, это какой же внутренней силой надо обладать, чтобы выжить здесь, в этом жестоком городе, не имея ни денег, ни жилья, ни матери… Ксения — она летящая, безбашенная и страшная эгоистка… Я вообще не понимаю, почему она скрыла от меня, что у меня есть дочь. Почему не пришла перед тем, как уехать, и не передала мне на руки дочку… Да я бы все для нее сделал!

— А это правда, что, когда вы с Олей встретились, она показала вам фотографию птиц на проводах?

— Вы даже это знаете? Что ж, вот теперь я понимаю, почему Ребров не против того, чтобы вы ему помогали… Вы правы, следователю далеко не все расскажешь… Но это правда! Она показывала мне этих птиц.

— Хорошо, вот вы с ней встретились, но почему же сразу не рассказали ей о том, кто вы, кем ей приходитесь?

— Я решил не торопиться. Она показалась мне такой самостоятельной, такой как бы неприступной… Я боялся, что она оттолкнет меня. Не знаю, как это объяснить… Мне хотелось, чтобы она в первую очередь увидела во мне человека, понимаете?

— Это ошибка, — вырвалось у Жени. — И знаете почему? Потому что, если бы у вас была возможность еще встретиться и вы бы заговорили с ней, то она точно восприняла бы вас как мужчину, и не факт, что захотела бы общаться.

— Да, я тоже думал об этом. Но я следил за ней, вернее не я, а нанятый мной человек…

— Но если он следил за ней, то как же получилось, что, когда она приехала к вам сюда с требованием гонорара за мелодию, охрана ее не пустила?

— Такого не было, что вы!

— А мелодия, та, которая была как бы сочинена птицами на проводах… Это правда, что вы на эту мелодию написали песню?

— Нет, конечно…

— Значит, это одна из ее историй?

— Вероятно.

— Когда же вы созрели для того, чтобы рассказать ей, что вы ее отец? Как встретились?

— В какой-то момент, когда я знал, что она совсем на мели, я просто снова приехал в тот ресторан, где она ужинала кофе с пирожком, и спокойно рассказал ей, кто я. Она не поверила, мы сделали тест… И когда я все же убедил ее в том, что она моя дочь и взял ее к себе, она проплакала несколько дней. Конечно, ей было тяжело. Очень. Примерно с год она привыкала к новой для себя жизни. Но психика ее была уже разрушена… Она хотела увидеть мать. Считала, что та в Америке голодает или вовсе умерла. Я рассказал ей, что ее мать играет в мюзик-холле, что живет с другом, что у нее все более-менее. Но травма, нанесенная ей в юности матерью, ее отъездом, сыграла с Олей злую шутку: не желая поверить в то, что мать бросила ее, она придумала себе настоящую драму или даже трагедию, которая произошла с ее матерью: либо та голодала в Америке, либо ее уже не было в живых. Оле так проще было принять тот факт, что мать вычеркнула ее из жизни. И чем больше проходило времени с тех пор, как мать покинула Россию, тем сильнее она ее любила и жалела. И в тот момент, когда закончились ее собственные скитания, когда исчезла необходимость зарабатывать себе на хлеб своими сказками…

— Вам и об этом известно? — не смогла сдержаться Женя. Уж очень захотелось узнать, что думает по этому поводу ее отец.

— Поскольку мать не дала своей дочери образования, не помогла с выбором профессии, лишила жилья и не оставила денег, Оле пришлось зарабатывать тем, чем наградила ее природа: превосходной внешностью, богатым воображением и обаянием. В свои тридцать с небольшим она выглядела на двадцать, не больше. И все это благодаря отменному здоровью и природным особенностям организма. Что же касается ее сказок-легенд, которые она сочиняла на ходу и которые скармливала своим знакомым, то я и сам был готов поверить в них… Я тоже попал под ее влияние и каждое утро, за завтраком, разглядывал ее, боясь увидеть на ее нежной коже волчью шерсть, например. Иногда я просыпался ночью, и мне казалось, что входная дверь открыта, а по дому гуляет холодный ветер, я выскакивал из постели, бежал вниз, к двери, оказывалось, что она на самом деле распахнута, и стоя на крыльце, в пижаме или халате, вглядывался в темноту сада, боясь увидеть там волчицу…