Рукопись, найденная в Выдропужске - Анна Дашевская Страница 121

— Всё верно. Дело в том, что наш господин С. – коллекционер, как я уже сказал. Но с некоторой придурью. Он собирает предметы, к которым можно отнести определение «последний» или «предсмертный». Последняя написанная картина, предсмертное письмо, вот как-то так.

— Несколько некрофильское увлечение.

— Ты права. С другой стороны, тихое и мирное, никого не обижает, ничего ни у кого не отбирает. Так что, я считаю, пусть себе.

— Пусть. Но похоже, без последнего проекта Саввы Чевакинского ему придётся обойтись. А с чего вообще ему взбрело в голову именно этим архитектором заинтересоваться?

Кузнецов поморщился.

— Кто-то напел, что, якобы, выплыли на поверхность какие-то новые документы этой эпохи, и среди них несколько страниц из дневника Чевакинского с рисунками. Ну все же грамотные, все сразу представляют себе записки Леонардо! Вот он и возбудился… А, вот и наш поворот!

Лужа нас ждала.

Водитель скомандовал мне вылезать и отправился промерять глубину. Я не стала наблюдать за процессом, завязала платок потуже, продралась сквозь кусты на обочине и пошли по дороге вперёд. Джинсы, конечно, намокли, но пройтись по опушке леса и подышать влажной листвой всё равно было приятно.

Отважный лужепроходец нагнал меня метров через пятьсот. Перегнулся через пассажирское сиденье, открыл дверцу и спросил:

— Дальше пойдёшь или поедешь?

Я забралась в машину.

Как и в прошлый раз, чёрный пёс с рыжими бровями лежал на крыльце. Когда машина затормозила возле ограды, он вскочил и неистово залаял, но мне показалось, что злобы в этом лае не было.

— Радуется, – подтвердил мою мысль Кузнецов. – Пойдём-ка поскорее, что-то мне тревожно.

Пёс действительно радовался. Более того, когда мы вошли в калитку, запертую только на крючок, он бросился нам навстречу, ухватил аккуратно зубами за полу кузнецовской куртки и потащил его к дому.

— Спокойно, Черныш, мы уже идём, – Сергей поднялся на крыльцо и открыл дверь.

Да, похоже, не зря беспокоился Черныш, не зря Кузнецов заторопился: отец Павел лежал в кухне на широкой скамье. Глаза его были закрыты, руки сложены на груди, и я мысленно охнула: неужели опоздали? Сергей опустился на колени, взял старика за запястье и пощупал пульс.

— Слабый очень. Надо его отсюда вывозить и к врачу.

Он вытащил телефон и вышел на крыльцо. В этот момент старик открыл глаза и посмотрел на меня.

— Пора мне, – сказал он. – Хорошо, что ты приехала, деточка, я только тебя и ждал. Возьми у меня под подушкой конверт. Возьми, возьми, я сказал! – повторил он строго, когда я помедлила.

Повинуясь окрику, я осторожно вытащила конверт.

Потрёпанный, странного формата – и не А4, и не обычный, маленький. Бумага когда-то была крремовой, но цвет сохранился только под клапаном.

— Это то, что хранилось в семье со времен моего прапрадеда и прадеда, – тихо проговорил отец Павел. – Прапрадед, Василий Никифорович, был сыном того самого священника отца Никифора Афанасьева, что ссорился с Чевакинским. Василий как раз начал служить в Выдропужском храме в тысячу семьсот семьдесят девятом, в последний год жизни Саввы Ивановича. И тот, уезжая в Санкт-Петербург по высочайшему повелению, Василию Афанасьевичу оставил несколько страниц своих записок, – он перевёл дух и договорил. – Страницы эти там вложены, внутри. Это тебе.