Демон скучающий - Вадим Панов Страница 126

Хотел улыбнуться, но не успел.

Потому что Феликс не пошатнулся, а вышел на удар, и в тот момент, когда второй начал улыбаться, кулак Вербина влетел ему в скулу. Сначала прямой левой, затем – прямой правой. Потому что «играет» только серия. «Никогда! – повторял первый тренер маленькому Феликсу и всем другим начинающим боксёрам. – Никогда не наносите один удар. “Двойка” или “тройка”! Только так!» Феликс наставления усвоил, и если первый удар заставил крепыша потерять равновесие, то второй отбросил на несколько метров.

Старый тренер был бы доволен.

Плотный резко обернулся, ладонь, которой он сжимал девушке рот, соскользнула, и Вероника закричала.

— Полиция! – рявкнул Вербин.

Он был готов к схватке, но плотный решил не доводить дело до драки, отскочил, дёрнул напарника за руку, помогая подняться на ноги, и они помчались в темноту питерских дворов.

— Я вышла покурить! – выдохнула Вероника, бросаясь Феликсу на грудь. – Вербин, я просто вышла покурить! Хотела тебя встретить и вышла покурить!

И разрыдалась, прижимаясь и дрожа всем телом.

* * *

Перед глазами расплывается.

Как в тумане… Или это от слёз? Или от боли? Или от страха? Или от всего сразу?

Как понять?

Как выделить главное?

Никак. Потому что и слёзы, и боль, и страх… Только тумана нет. Но изображение нечёткое – вроде, дверь? Или шкаф? Или дверь, а рядом шкаф? И какие-то полки? А рядом с ними стиральная машина? Ничего непонятно, кроме того, что очень страшно. И холодно, потому что она полностью обнажена, а в помещении прохладно. И больно, потому что после удара болит голова. Сильно стянуты руки – не пошевелить. И ноги. И тело перехватывает широкий ремень. Невозможно дёрнуться, даже если были бы силы. Но сил нет, потому что страшно.

Болит голова.

Болят руки и ноги.

Трясёт от страха и холода.

Слёзы постепенно высыхают, и она понимает, что в том, что всё вокруг расплывается, виноваты не они. И не туман, которого нет. Просто она окружена полиэтиленовой плёнкой. Плёнка на полу, потолке и свешивается с потолка, образуя прозрачные стены. Она смотрит сквозь пластиковые стены, и поэтому всё расплывается. Всё то, что позади прозрачных стен. И ещё понимает, что не ошиблась: есть и шкаф, и полки, и стиральная машина, и дверь куда-то, но они там, за плёнкой, которая отгораживает её от мира.

Которая отгораживает её жизнь от мира.

Её жизнь…

Валентина поняла, что означает плёнка, и завыла. Не застонала, не закричала, а именно завыла, потому что когда надежды нет – раздаётся тоскливый вой. И задёргалась, пытаясь вырваться из пут. Инстинктивно задёргалась, ведь разум понимал, что связали её крепко, разумом она уже сдалась, но инстинкты требовали сопротивляться. Пусть связана, пусть страшно, пусть всё болит – сопротивляйся! Дерись! Кусайся! Царапайся!

Вдруг поможет?

Сражайся!

Девушка задёргалась изо всех оставшихся сил, но добилась лишь того, что раскачала стул и упала на бок. И увидела перед собой ноги убийцы.

— Да, да, знаю – тебе страшно. Но так должно быть, Валя, иначе зачем всё это?

Девушка почувствовала, как её возвращают в прежнее положение.

А затем, сквозь туманящий сознание ужас, поняла, что убийце нужно именно это: её крики, её мольбы, её стоны, её рыдания, её страдания.

Её душа.

Всё происходит для того, чтобы, со звериной жестокостью, издевательством и кровью, вытащить из неё душу.