Концерт отменяется - Марина Серова Страница 16

Выйдя на улицу, я остановилась на крыльце. Пока тяжелая дверь за моей спиной не захлопнулась, молчание у барной стойки продолжалось. Что ж, видимо, впечатление я произвела.

Нужно было ехать к Кирьянову и побольше расспросить о результатах осмотра тела погибшего. Может, если он подсуетится, то и на стол к судмедэксперту оно попадет побыстрее.

Возвращаться домой, чтобы взять машину, мне было лень, так что я решила вызвать такси.

Несколько минут спустя, уже сидя в такси и глядя на здания, проплывающие за окном, я прокручивала в голове картину, описанную Павлом Евгеньевичем. Он должен был видеть, был ли еще кто-то в квартире, раз окно было освещено. Кто же тогда его закрыл? Да еще и выключил свет… И еще у меня не шли из головы руки погибшего человека. Ухоженные, с длинными пальцами. Если он модель, то какое-нибудь агентство уже забило бы тревогу.

Такси остановилось у городского управления полиции. Привычно кивнув охране на входе, я направилась прямиком в кабинет Кирьянова.

— …а я говорю, что ты поедешь туда и будешь разбираться, как так вышло… Нет… Нет… Это мне неинтересно, Саш. Что делать, что делать? Работать!

Все это я услышала, оказавшись у его двери. Раздача «ценных указаний» подчиненным – в этом Кире не было равных, но и поощрять заслуги он не забывал. Несмотря на расхожее мнение о том, что в России метод кнута и пряника отличается тем, что пряником у нас тоже бьют, подполковник никогда не считал, что вариант мотивации сотрудника – это запрет и отрицание. Всех способных, упорных (а в чем-то и упоротых, уж извините) и искренне любящих работу Кирьянов очень уважал и всегда был готов пойти им навстречу, дать выходной или помочь каким-то иным способом. От всех остальных он избавлялся жестко и безоговорочно.

Для проформы я постучала в дверь и тут же зашла в кабинет.

Кирьянов, не прерывая разговор, махнул мне рукой, мол, заходи.

— …да, у нас такая работа. Что? Работа не волк? Работа – это ворк, Саша, а волк – это ходить, по-английски. Ты меня понял? Чтобы к вечеру были результаты. Все, давай.

— Что, все считают, что у них много дел и с ними ну никак невозможно справиться? – спросила я, усаживаясь в кресло. – А ты, конечно, сидишь в теплом кабинете и получаешь все плюшки за их стертые ноги.

— Плюшки… – Кирьянов повел плечами. – Сказал бы, что я получаю, но ты ж девушка.

— О да, ты ж наш джентльмен, – улыбнулась я. – Прям бальзам на душу.

Кирьянов улыбнулся. Я его знала уже столько лет, что, казалось, он был всегда. В нем странным образом сочеталась любовь к работе, любовь к семье и способность при необходимости как быть самым строгим человеком, которого я встречала, так и шутить напропалую, в том числе достаточно черным юмором.

— Ты же, я думаю, не проведать меня пришла, Тань. – Кирьянов потянулся за стоящей возле компьютера чашкой чая и отхлебнул. – Остыл чай. Я хоть один раз в день могу горячего чая выпить?!

Последняя фраза была почти воззванием к высшим силам и сопровождалась тяжелым вздохом и закатыванием глаз.

— Кому, как не тебе, знать, что такое «председательский чай», Вов, – отозвалась я, вспоминая старинную шутку, рассказанную дядей, о том, как называется остывший чай – председательский. Некогда высоким чинам чаи гонять, работают они – вот и остывает чай, сколько бы раз его ни обновляла секретарша.