Сквозь другую ночь - Вадим Панов Страница 192

Он тяжело вздохнул.

— Вдруг где-то здесь… – Он коснулся указательным пальцем лба. – Или здесь… – Прикосновение к груди. – Я хотел убить сына, чтобы он не стал таким, как я?

— Тогда зачем вы не остановились, Михаил Семёнович? – очень тихо спросил Вербин.

— После смерти папы?

— На этот вопрос вы ответили: вы втянулись. – Феликс помолчал. – Почему вы не остановились потом, оказавшись в кресле?

Он кивнул на инвалидную коляску.

— Хотите знать, почему я сотворил всё это с лучшими друзьями Володи?

— Да.

— Мне так сильно хочется вам солгать… – Пелек погладил левой рукой бороду, вновь свёл пальцы перед собой, но не удержал – сцепил их. Вздохнул. – Когда я очнулся в больнице… Точнее, когда узнал, что своими руками убил единственного сына. А следом узнал, что никогда не смогу ходить, я почувствовал не только горе и тоску. Сначала, разумеется, их. Вы не представляете, что со мной было. Не можете представить, а я не смогу объяснить. Это невозможно объяснить. – Профессор покачал головой. – Но чуть позже, когда я вновь обрёл способность ясно мыслить, я осознал, что с моих плеч свалился тяжеленный груз семейной тайны. Я потерял всё – и оказался на свободе. И не буду скрывать: ощущение свободы помогло мне справиться с депрессией так же сильно, как забота Таи. А вот дальше… Чем больше времени проходило с похорон сына, тем отчётливее я понимал, что боль не уйдёт. Станет слабее, но останется со мной навсегда. Меня не тянуло убивать, но семейное хобби сделало меня жестоким…

Вербин поморщился. От Пелека это не ускользнуло, и он поспешил уточнить:

— Нет, нет, Феликс, не подумайте, что я пытаюсь выставить себя жертвой обстоятельств или отца-тирана. Ни в коем случае. Я лишь констатирую факт: я не был жестоким. Точнее, сейчас, сквозь много-много десятилетий, мне кажется, что в юности я не был жестоким. Но я таким стал. Это данность. Однако по складу характера я не убийца – я манипулятор. Вы это понимаете?

— Полагаю, это наиболее подходящее определение, – негромко произнёс Вербин.

— И всё, что произошло в дальнейшем, стало результатом сомнительного, но тщательно продуманного плана, появившегося благодаря смешению гордыни и жестокости. Моих гордыни и жестокости. Жестокость заключалась в том, что я не мог видеть друзей Володи счастливыми. Они жили, Феликс, они продолжали жить: путешествовали, развлекались, планировали свадьбы, смеялись, занимались любовью с кем пожелают… Они вспоминали Володю, но это не мешало им радоваться, и каждая их улыбка становилась незаживающей раной на моей душе. И я решил добавить в их жизни совсем чуть-чуть тьмы.

— А ведь они действительно любили вашего сына, Михаил Семёнович. – Феликс произнёс эту фразу с искренней грустью.

— Да, – не стал спорить Пелек. – И ещё они могли отказаться от моего предложения.

— Но все они согласились?

— Все.

— Вы отличный манипулятор.

— Они были хорошими детьми, Феликс, но противостоять мне им не под силу. Я досконально изучил каждого из них, знал, на что следует давить и что обещать. И первым я обратил внимание на…

— Гришу, – закончил за профессора Вербин.

— На Гришу, – подтвердил Пелек. – Он остался в Москве с очевидной целью, прекрасно знал, что я это понимаю, и воспринял моё предложение как очередной тест на пригодность стать наследником. Собственно, так оно и было.