Тени над Ялтой - Валерий Шарапов Страница 2

Никитин незаметно скользнул взглядом по его рукам. Татуировка — едва заметная, на тыльной стороне ладони, у основания большого пальца. Выцветшая синяя буква «К». Могла быть просто отголоском юношеской глупости. В то же время в воровском мире такие метки порой значат больше, чем документы.

Еще одна деталь: на шее мужчины, у самого ворота рубахи, виднелся краешек шрама — тонкий, но глубокий. Никитин видел такие шрамы раньше. От удавки или проволоки. А может быть, и от петли… Кто он? Потрепанный жизнью и лишениями сиделец? Или истеричный тип со слабыми нервами, вполне способный на самоубийство?

— Аркадий, ты опять ничего не ешь, — Варя протянула ему бутерброд с колбасой. — Вот, держи, хоть что-нибудь в рот положи.

— Я не голодный, — Никитин взял бутерброд машинально, положил на столик.

— Ты не голодный две недели подряд, — сказала Варя с легким упреком. — Посмотри на себя — одни кости. А ты еще удивляешься, что я тебя в санаторий тащу.

— Не тащишь, а везешь, — улыбнулся Никитин. — С комфортом, в мягком вагоне.

— А мог бы и в плацкартном ехать, если бы не путевка от прокуратуры, — Варя фыркнула. — И сидел бы теперь на жесткой лавке, и не жаловался.

Никитин засмеялся тихо. Сосед дернул плечом — едва заметно, но Никитин поймал это движение. Раздражение. Или напряжение.

В коридоре появилась проводница — полная женщина лет пятидесяти с усталым лицом и выбившимися из-под платка седыми прядями.

— Билеты, — сказала она монотонно, заглядывая в купе.

Никитин достал билеты из внутреннего кармана пиджака, протянул. Проводница сверилась со списком, кивнула. Сосед молча передал свой билет — скомканный, будто долго лежал в кармане брюк.

— Постельное белье? — спросила проводница.

— Да, пожалуйста, — сказала Варя. — Три комплекта.

Проводница ушла. Вернулась через несколько минут с охапкой белья — простыни, наволочки, маленькие вафельные полотенца. Никитин помог ей разложить все по полкам. Сосед взял свое белье молча, без благодарности.

Поезд дернулся. За окном поплыли огни перрона, потом — темнота пригородов, редкие желтые квадраты окон в избах, потом — ничего, только черные поля и леса, иногда — мелькание фонаря на переезде.

Никитин прислушался к стуку колес. Ритмичный, убаюкивающий. Впервые за два месяца он почувствовал, как напряжение отпускает. Лето выдалось безумным — два сложных дела подряд, почти без выходных. Варя молчала, но он видел, как она устала от его отсутствия, оттого, что Машенька засыпала без отца, оттого, что приходилось все тащить одной.

— Прости, — сказал он тихо, глядя на нее.

— За что? — Варя подняла глаза от Машеньки, которую укладывала на полку.

— За то, что все лето меня не было видно.

— Дурачок, — Варя улыбнулась. — Я же знала, на что иду, когда выходила за тебя замуж. За следователя, а не за бухгалтера с девяти до шести.

Никитин потянулся к ней через столик, сжал ее руку. Она ответила легким пожатием.

Сосед резко поднялся, вышел в коридор. Дверь заскользила в сторону. Никитин проводил его взглядом.

— Странный какой-то, — заметила Варя вполголоса.

— Угрюмый, — согласился Никитин. — Может, просто устал. Или неразговорчивый по характеру.

Варя укрыла Машеньку одеялом, поцеловала в лоб.

— Спи, моя хорошая, — прошептала она.

Никитин достал из чемодана бутылку коньяка — «Арарат», три звездочки, подарок от коллеги. Разлил по двум граненым стаканам.