Мексиканский сет - Лен Дейтон Страница 21

— Я был в Берлине в пятьдесят третьем, — сказал тот, которого Штиннес назвал Павлом, — ты знаешь об этом?

— Я тоже был, — ответил Штиннес.

— В пятьдесят третьем? А что ты делал?

Штиннес засмеялся.

— Мне было десять лет. Отец у меня был военным, мать тоже служила в армии. Во время волнений нас всех держали в казармах.

— Тогда ты ничего не знаешь. А я был в самой гуще. Все началось с каменщиков, строителей, которые работали на той самой Сталин-аллее. Началось с протеста против повышения норм на десять процентов. Они пришли к Дому совета министров на Ляйпцигерштрассе и потребовали встречи с лидером партии Ульбрихтом. — Он засмеялся. Смех у него был низкий, настоящий мужской. — А им подослали бедного старика министра по делам шахт. Мне тогда было двадцать лет, я служил в Советской контрольной комиссии. Ну и шеф велел мне нарядиться немецким строителем и пойти в толпу. Вот уж когда я натерпелся страху!

— Конечно, напугаешься. С твоим-то произношением, — согласился Штиннес.

Его коллега продолжал:

— Я и рта ни разу не раскрыл. В тот вечер эти забастовщики направились к радиостанции РИАС в Западном Берлине и обратились к ним с просьбой передать их требования по этому западному радио. Немецкие свиньи, предатели.

— А каковы были их требования? — решил спросить его Штиннес.

— Обычные: свободные и тайные выборы, снижение норм выработки, никакого преследования участников выступлений. — Говоривший выпил еще. Выпив, он действительно стал поспокойнее. — Я советовал своим бросить наших ребят и очистить улицы, как в сорок пятом. Я тогда советовал немедленно объявить комендантский час и дать армии приказ расстреливать нарушителей на месте.

— Только они этого не сделали.

— Мне же было только двадцать. А там сидели люди, прошедшие войну, станут они мальчишек слушать. Контрольную комиссию никто всерьез не принимал. Они сидели всю ночь и надеялись, что к утру все уляжется.

— А на следующий день продолжилось.

— Семнадцатого июня в одиннадцать часов они сорвали красный флаг с Бранденбургских ворот, стали громить партийные здания.

— Но армия все же вмешалась.

— А куда было деваться? Забастовки пошли по всей стране: в Дрездене, Лейпциге, Йене, Гере, Ростоке и даже на острове Рюген в Балтийском море. Долго их пришлось успокаивать. Надо было сразу браться за дело. С тех пор терпеть не могу, когда мне начинают говорить: потерпи, мол, само образуется.

— Так вот чего ты хочешь! — с издевкой сказал Штиннес. — Чтобы сюда пришли наши ребята и очистили улицы, как в сорок пятом? Немедленно объявить здесь комендантский час и расстреливать на месте всех нарушителей?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Ты в этих делах ничего не смыслишь. Всю свою карьеру ты командовал машинистками, а я все время работал с людьми.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Слишком уж ты тороплив. Неужели ты думаешь, что с агентурой нужно разговаривать языком команд, как в прусской пехоте: лечь, встать? Ты не понимаешь, что такому человеку, как Бидерман, нужно преподнести все это в романтических тонах?

— Нам не нужны агенты, которые не преданы нам политически, — возразил Павел.

Штиннес подошел к окну, и мне стало хорошо видно его лицо, когда он смотрел на океан. На улице ветер завывал среди деревьев, стучал в окна. Штиннес поднял стакан с коньяком на уровень глаз, начал поворачивать и смотреть на свет.