Грехи маленького городка - Кен Джаворовски Страница 32

Тамошний врач обработал отрубленные пальцы, после чего отправил их вместе с плотником на скорой в Харрисбург, где два из трех пальцев благополучно пришили на место. Когда все было сказано и сделано, хирург поинтересовался:

— У вас кровь хлестала, как у свиньи на бойне, и три пальца в контейнере лежали. До Локсбургской больницы общего профиля добираться на пятнадцать минут меньше, чем к нам. Почему же вы туда не поехали?

— Я подумал об этом, – признал плотник, – но, понимаете, это ведь Локсбург.

И доктор ответил:

— Верно. Я бы на вашем месте поступил так же.

Этой байке тридцать лет, Локсбургская больница прошла с тех пор долгий путь, в чем я убедилась во время многочисленных сверхурочных часов, которые никто мне не оплатил. Но от плохой репутации тяжело избавиться, и без крайней необходимости с нами стараются не связываться.

Однако в этом есть и кое-что хорошее. В отсутствие пациентов в больнице спокойно. Мы с Габриэллой проговорили несколько часов, и никто нам не помешал. Я время от времени выходила в холл проверить обстановку – и разбудить администраторшу, которая клевала носом за своей стойкой, – а потом шла к девочке в палату. Габриэлла восклицала:

— Ой, а вот что я еще забыла вам сказать! – возвращаясь к истории, которой поделилась до этого, или: – Погодите, вы ни словечка не говорили про то, как в детстве отмечали Рождество! – после моего рассказа о том, как я взрослела.

Мы провели вместе все утро, а потом, хотя моя смена закончилась, я осталась с Габриэллой поужинать, а к вечеру у нее снова начались боли. Пришел врач и ввел обезболивающее, чтобы она могла поспать ночью.

На следующее утро Габриэлла выглядела отдохнувшей и лучезарно улыбнулась, когда я открыла дверь в ее палату.

— Доброе утро, – сказала девочка.

— Привет. Как самочувствие?

— Неплохо, – был ответ. – На сколько меня еще тут оставят?

— А как тебе самой хотелось бы?

— Может, еще на денек? Дома всегда слишком шумно, и мне трудно выспаться.

Я уже знала, что у нее четыре брата и три сестры, при этом двое младших вырабатывают больше энергии, чем иная электростанция.

— Младшие же у вас мальчики, правильно?

— Ага. Они самые доставучие.

— Так и полагается. А если думаешь, что от них сейчас много неприятностей, погоди, пока подрастешь. Станет еще хуже.

— Это если я подрасту, – заметила она.

Я постаралась исправить положение, кляня себя за неосторожный выбор слов:

— Так! Видишь?

— Что?

— Ты подросла. Стала старше на три секунды. Смотри-ка, вот опять! – Я взмахнула рукой, изображая, как упорхнуло время.

Габриэлла попросила:

— А махните еще. Пусть пройдет год.

— Вжик! Готово. Год прошел.

— Я жива?

— Вот же, деточка. Ты тут. Это единственное, что имеет значение.

— Так я могу остаться еще на день?

От этого вопроса мне стало грустно. Куда годится, если девочка хочет остаться в пустой больнице, лишь бы не возвращаться в родной дом?

— Если тебе так будет лучше. Но лгать твоему отцу я не могу.

— Страшитесь Бога?

— Я не религиозна, поэтому ответ, наверное, нет.

— Почему же тогда вы так боитесь кому-нибудь наврать?

— Чтобы быть хорошим человеком, религия не нужна. И чтобы понимать, что во лжи нет ничего хорошего, тоже.

— Это я знаю. Но вы боитесь врать или нет?

— Нет. Тут вот какое дело: хотя правду иногда тяжело вынести, она почти всегда лучше лжи. Когда я росла, врачи вечно твердили мне: «Ты станешь красавицей! Мы тебя вылечим!» Они очень старались меня убедить, и я верила. А когда у докторов ничего не получалось, они снова уговаривали меня, и надежда возвращалась. По-моему… ужасно поступать так с ребенком. Внушать необоснованный оптимизм, после чего становится еще больнее. Мне кажется, это меня ожесточило. Поэтому я пообещала себе никогда не поступать так с другими.