Жизнь на грани фола - Александр Рыжов Страница 4

А вот для Леши Касаткина свердловский инцидент имел самые серьезные последствия. По горячим следам состоялось разбирательство, дисциплинарная комиссия впаяла нарушителю неспортивное поведение. На заседании, больше смахивавшем на судилище, ему, словно какому-нибудь дурачку-первокласснику, объясняли, что спорт — это не война, к товарищам надо относиться с уважением, руки не распускать, ну и так далее.

— Какой он мне товарищ! — взорвался Касаткин, которого вся эта бодяга довела до белого каления. — Сволочь он!

Члены комиссии — ничего в жизни не добившиеся и вышедшие в тираж престарелые спортсмены — качали головами и смотрели осуждающе.

— Значит, молодой человек, вы не раскаиваетесь в содеянном?

— Нет, конечно! Он сам меня достал, это все видели, кроме судьи! Спросите!

Спрашивать не стали. Приговор, вынесенный комиссией, гласил: дисквалификация на пять ближайших матчей. Комсомольской ячейке, в которой состоял Касаткин, рекомендовалось проработать его и вынести общественное порицание, чтобы никому не повадно было следовать хулиганскому примеру.

Порицание — пес с ним, пятнадцать минут трепологии, а потом все забудется. В ячейке — свои ребята из «Авроры», им известны мотивы Лешиного поступка, никто всерьез клеймить не станет. А вот пятиматчевая дисквалификация — это катастрофа. Чемпионат на финише, впереди всего один тур, а дальше стыки, две игры — дома и на выезде. Пролетит команда — и Клочкова снимут. Заодно могут и половину игроков разогнать, это уж как новый руководитель решит.

Когда огласили вердикт комиссии, Алексею стало так совестно, как ни разу не бывало. Чего добился своей гордостью? Взял бы лучше да покаялся — глядишь, скостили бы отлучение до одного-двух матчей. А так влепили на полную катушку. И кому от этого легче стало?

Поздно бежать назад и добиваться пересмотра дела. На самом ответственном этапе «Аврора» лишилась капитана, и в этом виноват только он, Алексей Касаткин, эгоист и недоумок, каких поискать.

Так ругал он себя, сидя в однокомнатной хрущевке на Анниковом проспекте, доставшейся по наследству от покойных родителей, и втайне надеялся, что кто-нибудь придет и утешит. Но никто не приходил.

Комсомольское собрание прошло, как он и ожидал, вяло, без пламенных речей и призывов вычистить негодяя из рядов ВЛКСМ. Ограничились протокольными фразами о недопустимости насилия на спортивных аренах и разошлись. Никто виновника не осудил, но никто и не поддержал. Алексей понимал: дуются на него из-за того, что так глупо влип. Даже Клочков не вымолвил ни слова, сидел нахохлившись как сыч и первым ушел после собрания. Алексей воспринял это как выражение презрения, и на душе сделалось еще муторнее. Петрович верил в него, знал, что Касаткин не подведет. А Касаткин нате вам — подвел. Как к нему теперь прикажете относиться?

В конце марта «Аврора» сдула последний матч регулярки рижанам и улетела в Новосибирск, где должна была состояться первая переходная игра с местной командой. Касаткин остался в Ленинграде и ощутил себя таким одиноким, всеми брошенным, что хоть волком вой.

Между тем неприятности лишь начинались.

Пасмурным апрельским днем Касаткин шел из магазина с авоськой, в которой болтались килограммовый пакет сахара, батон и банка сгущенки. Несмотря на дисквалификацию, он по-прежнему состоял при команде (согласно записи в трудовой книжке — инструктором спорткомплекса), зарплату получал исправно, и средств к существованию хватало.