Лагерь, который убивает - Валерий Шарапов Страница 42

«И чего это дорогу к станции никак не починят? И фонари не повесят…» Тут Ольга почему-то поняла, что сошла с дороги и идет прямо по лесу. Поэтому и ноги проваливаются, и темно.

Почему сюда свернула и как давно? Или что-то внутри заставило так пойти? Ведь идти по дороге — это быть на виду, а красться по колючей темени безопаснее, можно наврать себе, что ты не трусливая жертва, а прямо-таки опасный хищник.

Эта детская, глупая мысль успокоила. И даже когда она выбрела на дорогу, которая шла вдоль заборов «Летчика-испытателя», Оля ощутила радость, точно возвращалась туда, куда нужно.

Наращенный, высокий выкрашенный забор, со стороны дороги — прожекторы. А вот и ворота кузнецовской дачи, и над ними уже красуется вывеска, сваренная из металлического прута: лихо пылающий факел, орел и слово «Прометей».

Забавно.

И сторожка, она же проходная, явно обитаема. В окне свет, из трубы, выведенной из крыши, курился дым. Оля протянула руку постучать в калитку — и тотчас оттуда раздался глубокий гул, как подземный. Убрала руку — гул стих. Снова потянулась — и снова загудело, и снова убрала руку.

Наконец, когда она совсем уже было стукнула, дверь отворилась до того, как ее коснулись пальцы Оли. Вышла собака — огромная, широкая, лобастая овчарка в таком меховом тулупе, что не у каждого сторожа есть. Она высунула морду, посмотрела и подняла край губы, показав львиные клыки. Ну и пасть у нее была — как у крокодила. А уж глаза! Как будто человеческие воткнули в песью морду: зеленовато-коричневые, высокомерные, без интереса. Скорее с какой-то нечеловеческой мыслью на дне.

— Ой, — только и сказала Оля, держа руки на весу.

Но из-за двери скомандовали:

— Карай, на место.

Пес ушел, пожав плечами, появился славный мужик, лет двадцати пяти, в майке, трико и обрезанных валенках. В руках — жестяная кружка, вид спортивный, взгляд — веселый и вопросительный. Он сказал:

— И что?

У него так это получилось, что стало стыдно потусторонних мыслей и глупых страхов да еще и неловко, что побеспокоила во внеурочное время. Оля, смутившись, поздоровалась и отрекомендовалась:

— Гладкова, Ольга. Направлена старшей пионервожатой. — Она потянулась было достать документ, сторож остановил:

— Это все понятно, а дальше-то что?

— Дальше, ну как…

— А так, что ночь на дворе. Куда девать тебя прикажешь, Оля Гладкова?

— Может, где-то до утра…

— Вот-вот. Давай-ка до утра, а там разберемся. — Он собрался закрыть ворота, а Оля — обрадоваться, что пойдет домой.

Но не судьба. Из темени, что по ту сторону ворот, знакомый голос спросил:

— Тарх, в чем дело?

И почему-то стало ясно, что назад дороги нет.

— А вот, — сказал сторож и посторонился.

И собака скрылась, зато высунулась знакомая персона:

— Гладкова, вы что, уже к нам?

— Я, Павел Ионыч, вот…

— Ну зайдите для начала, — пригласил Наполеоныч.

Оля подчинилась, веселый сторож подмигнул:

— Оставь надежду. — И, затворив дверь, ушел в сторожку, забрав и собаку.

Они теперь стояли вдвоем на новехонькой бетонной дорожке, Серебровский явно ждал, когда ему что-нибудь да скажут, и молчал. Ольге, которая только-только оттаяла, снова стало не по себе.

Наполеонычем он был в больнице — эдакий студентик, влезший в чужой халат. Вечно извиняющаяся улыбка, в дрожащих пальцах постоянно что-то, то ручка, то цепочка от часов, то еще какая-то мелочь. Сейчас темно, и луна все по-своему искажает, он был как ворон здешних мест — чем-то недовольный, в черном свитере, отглаженных брюках. Все черное, и потому белая голова маячит, как не связанная с телом, будто висит в воздухе без ничего.