Лагерь, который убивает - Валерий Шарапов Страница 44

Серебровский взялся за ручку двери справа, пригласил:

— Идите сюда.

Несколько ступеней вниз — и открылась картина еще более удивительная. Это был полуподвальный зал, уставленный какими-то диковинами, в темноте — пугающими. Серебровский включил свет. Ольга увидела невиданные конструкции: колеса, блоки, кожаные сиденья, на одном — темное пятно, как от масла. Один аппарат был увешан грузами и кожаными ремнями, которые тихонько покачивались, дребезжа металлическими креплениями. Знакомыми выглядели разве что непривычно маленькие гирьки, шведская стенка и резиновые эспандеры.

Оля, кашлянув, спросила:

— Что тут такое?

Серебровский любовно провел рукой по мягкой, хотя и пугающей на вид кушетке — точь-в-точь дыба, зачем-то снабженная кожаной подложкой:

— Это наследство хозяина, зал механотерапии. Удивительно, откуда он их изыскал? Это прекрасные аппараты для разработки мышц, восстановления подвижности суставов, укрепления мышц. То, что мы с вами делали руками, можно делать более эффективно. Потом расскажу, если пожелаете.

Вышли в коридор, прошли его — в небольшой арке шла вверх винтовая лестница. Тоже удивительной конструкции — она вилась себе штопором, а от нее отходили еще какие-то помещения. Как удалось все это многочисленное разместить так компактно? Даже удивительно. Впрочем, Кузнецов был мастер утрясать и созидать.

Дошли до последней площадки, Серебровский открыл дверь:

— А вот и мезонин. Я злоупотребил властью и занял самое красивое помещение.

«И я вас понимаю», — чуть не сказала Оля. Потому что просто нет слов, какая это была замечательная комната — под отдельной двускатной крышей, с балконом. Должно быть, она долго пустовала, не вывелся еще сладковатый, тяжелый запах старых книг, оставленных в запертой комнате.

Стол завален папками и бумагами, но видно, что в какой-то определенной системе. Тут же лежали папки с бумажными ярлыками: «ИПО»[6], «ЛФК», «Физиопроцедуры» и прочее.

Серебровский прошел к застекленной двери, открыл ее — в комнату ворвалась прохлада.

— Идите сюда, — позвал он, и Оля вышла на балкон.

Отсюда, как на ладони, было видно почти все внутри и почти все снаружи. За забором торчала Санькина голубятня в зарослях, открывался вид на заливные луга, отделявшие поселок от железной дороги, серебрились рельсы, стоял стеной лес по ту сторону.

— Люблю отсюда наблюдать, — сказал Наполеоныч.

— Понимаю, — призналась Оля, — тут красиво.

— Думается удобно, — уточнил он и указал в сторону от забора. — Да, забыл показать: вон там еще баня с бассейном.

— Да вы серьезно?

— Да, представьте себе. Небольшой, неглубокий, и как раз по нашим задачам. А вон там еще один корпус, — он указал на дом сбоку, в нем Оля угадала бывшую тихоновскую дачу, — там предполагается жилье для вожатых.

Оля зачарованно любовалась и опомнилась, лишь продрогнув до костей. И Наполеоныч тоже как будто очнулся, искренне расстроившись:

— Что ж я за эгоист. Вы устали и замерзли, а я тут с пейзажами. Садитесь, сейчас чай заварю.

— Тут один стул, — заметила Оля.

— Больше нет. — Он принялся хозяйничать, раскочегарил керосинку, поставил чайник, достал несколько кусков сахара и один стакан.

— А вы что же? — спросила Оля.

— Больше нет, — повторил Павел Ионович, уже улыбаясь. — То есть имеется, просто идти за ним неохота.