След на рельсах - Валерий Шарапов Страница 46

Итак, страшное было уже позади.

Перед Колькой вдруг в красках открылась вся панорама колоссальной Беды, которая его миновала, мимо которой он пролетел, хлопая ушами. А тем временем этот ворчливый Сорокин, назойливая Сергеевна, сварливая Маргарита, ужасно занятой, опытнейший и умнейший Виктор Волин проделали уйму работы, чтобы его выручить.

Тут сразу вспомнилось то, что страсть как хотелось забыть: свой первый суд, холодный зал, облупленные стены, решетки на окнах, конвой. И тягостное, до смерти тоскливое ощущение того, что ничегошеньки исправить нельзя. Вот уже и ужаснулся, и раскаялся, и никогда бы в жизни больше так не поступил – а поздно. Тогда тоже помогли, выручили добрые люди. И сейчас, если бы не они, на которых он так злился, – не обойтись условным сроком. Какой там! Это же не сопливые кражонки, это, по сути, неосторожное убийство, и не факт, что одно, а то и все два! И полетел бы Колька белым лебедем…

По-бабски защипало в носу, и ужасно захотелось выразить огромную благодарность, но она была такой громадной, что не то, что в слова, во всю землю не помещалась…

Поэтому Колька просто схватил руку Сорокина и крепко ее сжал. Николаич, конечно, все без слов понял.

— Ладно, обратно поеду, – буркнул он, отворачиваясь, – бате с мамой поклон. И не шали.

Колька поклялся, что все исполнит. Тут как раз поезд остановился, Сорокин вышел и отправился на переход. А он, вынув папиросу, закурил. Надо было успокоиться, руки ходуном ходили…

…Мама удивилась, но еще больше обрадовалась. Только очень переживала, что в доме «хоть шаром покати», что означало: щи с говядиной, вареное мясо, полную кастрюлю картошки, пироги с капустой, компот и много-много всего другого, что мамами почитается за «ничто». И подсвечник, само собой, был торжественно водружен посреди стола.

Кстати, о столе. И о стульях. И о… фикусе! Уловив Колькин удивленный взгляд, отец подмигнул:

— Ладно тебе.

— Еще канарейку надо.

— Женишься – я на тебя посмотрю, как будешь смеяться, когда супруга потребует уюта.

— Вот еще!

— И еще, и даже больше, – пообещал отец, – настанут и для тебя фикусы-гераньки, подушки-думочки, и салфетки, и плюшевые альбомы.

Колька вещи не любил и всячески старался, чтобы семейство все с собой забрало, хотя мама настаивала на том, чтобы «все ребенку оставить». А в эту квартиру поместилось все, и даже место осталось. Да сюда пол-Москвы еще влезет. Не квартира, а настоящий дворец. С высоченными потолками, в гостиной большое окно, закругленное сверху, и даже с балконом. На нем мама немедленно развела целый цветник.

В гостиной стоял теперь огромный стол, круглый, он же, если разложить, овальный. У отца с мамой и у Наташки было по комнате, и все равно собирались вокруг этого стола, тяжелого и бурого, на толстых лапах, похожего на медведя. И над ним висела настоящая буржуинская люстра под кремовым абажуром.

Колька, хотя и не голодал все это время, смел все предложенное так, что пришлось томно развалиться на диване, расстегнув пуговку. Мама, попытавшись уломать его на «добавочку», наконец сжалилась и принялась убирать со стола.

— Хорошо хоть домашней пищи поел, а то прямо какой-то землистый. Гулять больше надо, – пожурила она.

«Ну маманя! Ну рентген! Ничего от нее не скроешь». А был еще батя, который тоже вроде бы посмеивался и шуточки отпускал, а взгляд у него серьезный, настороженный.