Демон скучающий - Вадим Панов Страница 50

Но смутить Фёдора у него не получилось.

— Ты об этом? – Селиверстов открыл на смартфоне фотографию и показал Урмасу. – Авторская копия «Демона скучающего» и благодарственное письмо от Абедалониума. Доставлены вчера.

— Мне тоже привезли вчера. Прямо на работу. – Голос Кукка дрогнул. – И мне это не нравится.

* * *

Шиповнику Феликс позвонил из машины, когда ехал от дома Орлика в «Манеж». Вчера, разумеется, тоже звонил, доложил, как добрался и устроился, сейчас же рассказал о мёртвом ювелире и его связи с делом Кости Кочергина. В конце доклада не забыл поделиться сомнениями:

— Слишком гладко, Егор Петрович. Преступление старое, следы наверняка заметали надёжно, несколько лет царила тишина, но всё рассыпалось, как по щелчку. Мы ведь не по следу идём, а улики лопатой в мешок собираем.

— Согласен, – отозвался Шиповник. – Будем надеяться, что токсикология покажет что-нибудь интересное, тогда будет за что зацепиться.

— Будем, – согласился Вербин. – Если в естественной смерти Орлика возникнут сомнения, мне станет проще.

— Тебе уже сказали, что преступник найден, а значит, ты можешь ехать домой? – понял Шиповник.

— Пока – в шутку. Но если вы скажете…

— Ты знаешь, что я могу тебе сказать: ищи преступника.

— Спасибо, Егор Петрович.

— Ждал чего-то иного?

— Никак нет.

— Вот и хорошо. – Подполковник помолчал. – Коллеги что-нибудь узнали о Чуваеве?

Учитывая, что последним местом жительства убитого значился Санкт-Петербург, москвичи направили запрос Гордееву, который вчера вечером сбросил информацию Феликсу.

— Родился в Таджикской ССР, отец был преподавателем в университете, мать – врач. Во время погромов в тысяча девятьсот девяностом семья бежала в Омск, а ещё через несколько лет эмигрировали в Германию, поскольку мать Чуваева – этническая немка. Но все они сделали себе двойное гражданство. Затем Чуваев объявился в Санкт-Петербурге, купил квартиру, довольно долго жил в городе, а потом снова стал мотаться и жить на две страны.

— То есть почти такой же закрытый, как Абедалониум, – отметил Шиповник.

— Совершенно верно, – поддержал начальника Феликс. – И у нас нет никакой информации о том, что в прошлом Чуваева была художественная школа.

— Это ни о чём не говорит.

— Согласен, Егор Петрович, тем более что среди вещей Чуваева коллеги обнаружили альбом с карандашными набросками и сами карандаши.

— Вот видишь!

— Но лучше бы они нашли диплом выпускника художественной школы. Или Академии художеств.

— Педант.

— Раньше вы называли меня перфекционистом.

— Время идёт, всё меняется. Что с альбомом?

— На экспертизе. И я жду, сообщат ли немцы о возможном художественном прошлом Чуваева.

— А до тех пор ты не называешь его Абедалониумом, – усмехнулся Шиповник.

— Не могу.

— Представляю, как на тебя питерские злятся.

— Немного есть, – не стал скрывать Феликс.

— Как они тебе?

— Никита хорошо отрабатывает, грамотно. Считает, что Орлик не одиночка, а действовала – или действует – группа педофилов, и хочет их взять.

— А ты чем занимаешься?

— Думаю.

— И тем ещё больше раздражаешь руководство?

— Побойтесь бога, Егор Петрович, я с ними только познакомился.

— После первого знакомства ты особенно сильно раздражаешь. Потом наступает привыкание.

— Вам ли не знать…

— Что ты сказал?

— Никита передаёт большой привет.