Призраки воды - С. К. Тремейн Страница 57

Неудивительно, что этот дом так трудно обогревать. Неудивительно, что Малколм не считает нужным обогревать его. Обогреть этот дом невозможно. Поддерживай необходимый минимум, обеспечь светом и теплом несколько комнат — и все. Незачем обогревать затхлый старый подвал, сюда все равно неделями никто не заходит…

Снова колочу в старинную дверь со всеми ее дырами, оставшимися от древоточцев, и ржавыми гвоздями.

— Ребята, в последний раз говорю. А ну откройте!

Я уже готова добавить “или я все расскажу отцу”, но это слова враждебного взрослого — злой мачехи, а не профессионала.

А мне моя профессия велит принимать то, что в данный момент невозможно изменить.

Повернувшись назад, осторожно спускаюсь и выключаю фонарик, хоть мне этого страшно не хочется, но надо экономить батарейку в телефоне. Мой факел гаснет. Передернувшись, сажусь на ледяной каменный пол, привалившись спиной к ледяной каменной стене. Пусть темнота наползает. Я позволяю ей приблизиться, тону в ней, я не могу ей сопротивляться, а значит, должна принять ее. Но это трудно, абсолютная темнота — вещь тяжелая, она давит на глаза так же, как абсолютная тишина давит на уши.

Наверное, лучше закрыть глаза.

Я закрываю глаза. И как только это делаю, память взрывается красками. У меня нет музыки, чтобы отогнать их, нет “Здания тирании” японской группы Ouroboros.

Поэтому я не сопротивляюсь воспоминаниям. Я знаю, что они придут, знаю, что придут те самыевоспоминания. Мерцающий монтаж моих трагедий.

И вот приходит самое главное воспоминание. Прекрасная, мечтательная, светловолосая Минни. Лунатик. Она всегда ходила во сне. В четыре года, в пять — до той самой ночи. Воспоминание приводит за собой все те же мучительные вопросы. А вдруг мы могли что-нибудь предпринять? Могли действовать быстрее, могли жить подальше от большой воды?

В подвале мрак, во мне ярко пылает скорбь.

Мы всегда запирали на ночь входную дверь — простейший путь к заливу Сент-Мавес, к его чистой, зияющей глубине.

И все же той ночью по какой-то причине ни один из нас не запер дверь, и надо же было такому случиться, что именно в ту ночь Минни, в припадке лунатизма, вышла из комнаты, спустилась по лестнице и — почему? будто ее поманили? — выбралась на крыльцо, шаг за ужасным шагом, прошла, ничего не видящая, ничего не сознающая, до мола, а там, наверное, оступилась и упала в воду. В десяти футах от дома. От Кайла. От меня. От своей собственной матери, которая должна была оказаться рядом с ней, чтобы защитить, чтобы спасти ее.

Меня там не было.

Там никого не было. Все это время мы с Кайлом, ничего еще не зная, спали до ужасного утра, самого холодного из ясных апрельских утр. А утром я позвала Минни: “Солнышко, вставай, пора в школу!” И звонкий голос не отозвался, не отозвалось смешное девчачье “Ладно, мам”, и я, ощутив первый укол тревоги, вошла в комнату, и комната оказалась пустой, только постель смята, и дом был немедленно обыскан, и когда у меня только-только забрезжила ужасная догадка, в кармане зажужжал телефон. Голос друга сказал, что случилось самое страшное.

Джаго Мойл.

“Ночные рыбаки возвращались в Пенрин, они… мне так… они увидели тело, в воде, они ее узнали, подняли… на борт… ужас, какой ужас… боже мой… Каренза…”

Маленькая девочка плывет в холодных спокойных водах гавани лицом вверх, умиротворенная, в пижаме из “Примарка”. Недалеко от пляжа Джизус-бич, от Сент-Энтони Хед. Бухты с ивами, кедровые подпорки, прах.