Мужчина в тени - Мария Воронова Страница 57

— Что ж, не буду с вами спорить.

— А и не надо. Послушайте, в Ленинграде было очень сильное оппозиционное зиновьевское ядро. Эти мерзавцы хотели реставрации капитализма и открыто противопоставляли себя партии, устраивали демарши и бойкоты. Терпеть такое положение было, конечно, невозможно, и ЦК отправил Кирова в Ленинград, чтобы решить этот вопрос. Киров успешно разгромил оппозицию, вернул город в нормальное русло жизни, но бывшие оппозиционеры, естественно, не могли с этим смириться. В сущности, их истинной целью было не столько воплощение их идей в жизнь, сколько власть, которой они лишились благодаря Сергею Мироновичу. Смириться с этим зиновьевцы не захотели, они формально, напоказ раскаялись в своих ошибках. Большинство восстановилось в партии, якобы приняли генеральную линию, но, к своему неудовольствию, обнаружили, что прошлые ошибки хотя и прощены и забыты, но все же затрудняют им путь наверх. Когда эта клика поняла, что не сможет достичь снова тех высот, с которых ее сбросили, то она перешла к террористическим методам борьбы. Зиновьевцы планировали повсеместным вредительством и терактами расшатать обстановку в стране, посеять у трудящихся недоверие к руководству и в таких условиях совершить переворот, чтобы снова взять власть в свои руки.

«Ну что ж, если это бред, то, по крайней мере, внутренняя логика в нем присутствует». — Ирина сочла за лучшее неопределенно кивнуть.

— И совершенно естественно, что первым они решили убить товарища Кирова, как главного виновника их разгрома. Это была не только политическая провокация, но и акт личной мести, — заключил Мельников.

«И снова в логике ему не откажешь», — подумала Ирина, вновь кивая.

Вступать в дискуссию она не хотела, потому что, во-первых, мало знала по существу вопроса, но главное, ей совсем не улыбалось оказаться с мамой и двумя маленькими детьми на обочине дороги или проделать остаток пути в гробовом молчании.

Ибо для Мельникова эта тема явно выходила за рамки непринужденной светской болтовни до такой степени, что любое неосторожное высказывание могло спровоцировать взрыв.

На всякий случай Ирина, хоть знала, что мама чувствует такие вещи еще тоньше, чем она, поймала ее взгляд и тихонько покачала головой, мол, не вздумай спорить.

Мама кивнула, но, когда Мельников от нее отвернулся, состроила красноречивую гримаску, из которой можно было понять, что больше она в машину к этому психу, пожалуй, не сядет.

«Да, пожалуй, лучше в электричке, но при своем мнении», — мысленно согласилась Ирина.

— А теперь что ж, перестройка, гласность, — не успокаивался Мельников, — все перестраивают с ног на голову, и преступников, чья вина, между прочим, доказана судом, представляют какими-то невинными овечками, а честных работников органов вообще язык не поворачивается произносить кем!

— Но ведь были случаи… — робко заметила мама, поудобнее перехватывая задремавшего Володю.

— Вот именно, случаи! — перебил Мельников. — Отдельные случаи, без которых нигде не обходится, ни в одной стране мира, и это совершенно не повод выставлять органы какой-то кровавой машиной по фабрикации липовых дел и истреблению честных граждан!

— Дорогой, не сердись, — сказала Мельникова, — нормальные люди не поддаются на эту истерику разоблачений.