Черные перья - Ребекка Нетли Страница 59

— Да он все напридумывал.

— Ты о чем, Альберт? Кто – кто?

Кучер торопит ехать, надвигается непогода. Дверцы экипажа захлопываются.

— Кто, Альберт? – не унимаюсь я. – Кого ты имеешь в виду?

Он приоткрывает щелочку.

— Тот, другой мальчик. В доме. Я ничего не напридумывал. Ты что, не видела его, Энни? – Он чуть не плачет, лобик избороздили тревожные морщинки.

Лиззи опускает голову, а мне остается только смотреть, как экипаж, перерезая лучами фонарей струи дождя, катится по аллее и выезжает из поместья.

Я стою неподвижно, пока карета не исчезает из вида, хотя воротник, лицо намокли, хотя скрип далеких колес из-за ливня уже неразличим. В Гардбридж я возвращаюсь не сразу.

Вода хлещет из водосточных труб на видавшую виды террасу. На поверхности пруда скачут капли, и, несмотря на ветер, слышен дикий рев реки.

Глубоко вздохнув, я пытаюсь отогнать ужас – «другой мальчик». Но дверца, которую я всеми силами старалась удержать не просто закрытой, а прочно запертой, со скрипом открывается, и то, что за ней, накатывает на меня, как морской прилив. Вспоминаю слова миссис Брич: «Дурное место». Были и другие предупреждения. Поднимаясь на крыльцо, я словно иду в берлогу к голодному медведю.

Всю оставшуюся часть дня меня мучительно тянет в постель, хочется побыть наедине с собой, но домашние дела требуют внимания. Я отвлекаюсь то на одно, то на другое, наконец после ужина и кофе часы показывают время, когда можно откланяться.

Эдвард поднимает глаза от книги.

— Еще рано.

— Устала, – лгу я.

Он еле заметно пожимает плечами.

— Вижу, ты скучаешь по Альберту и Лиззи. Обязательно пригласи их снова.

Интересно, что они сами на это скажут, думаю я.

Я знаю, что не усну, и когда приходит Флора, прошу у нее настойку от бессонницы. Наконец кладу голову на подушку и проваливаюсь в забытье.

* * *

Мне снится сон. Ночь, я босая иду вдоль северного фасада Гардбриджа, на меня светит полная луна. Тонкий слой снега серебрит землю. Я высоко держу шар Айрис, пытаясь уловить в него свет. Стекло отражает усадьбу: она охвачена огнем, дым вьется в небо, оранжевое пламя освещает окна.

Я иду дальше, мимо дома, в сторону леса. Впереди бежит река, поднимающийся от нее туман перемешивается с клубящимися облаками и, двигаясь на меня, по пути собирает энергию. Это духи мертвых.

Идет снег, снежинки превращаются в птиц. Они взмывают в небо и кружат надо мной, роняя перья. Я крепче сжимаю шар и слышу свой голос: «Я скверная, скверная». Подойдя к реке, бросаю шар в воду. Потом поднимаю голову, мне в рот набиваются перья, и я в ужасе просыпаюсь.

* * *

Одеяло сползло на пол. Мне холодно. Где-то скрипит диорама, я, стараясь не обращать на нее внимания, нашариваю спички, зажигаю свечу, откидываюсь и всматриваюсь в темный угол. Мысли опять с Эви, я вспоминаю ее малиновку. Интересно, а она тоже вложила в грудку птицы послание?

Я иду к столу, достаю сверток из-под бумаги, разворачиваю ткань и кладу чучело на ладонь – маленькое, почти идеальное, если не считать пустот вместо глаз. Ножницами я взрезаю грудку, перья и пыль сыплются на пол, и – надежда меня не обманула – вижу сложенную бумажку.

Слова пылают у меня перед глазами, вызывая волну тошнотворного ужаса.

Я бросаю чучело и записку на угли, добавив поленьев, чтобы их накрыло огнем, а затем опять ложусь в постель, невидящими глазами глядя в потолок.