Лагерь, который убивает - Валерий Шарапов Страница 61

Оно было уже за дверью. Она тихо скрипнула, отворяясь. Зажмурившись, он слышал тихое прерывистое дыхание. Кто-то навис над ним. Что-то холодное упало на щеку — Паша не выдержал, подскочил на раскладушке, заорал от ненависти:

— Что?! Что теперь?

— П-павел И-онович, — заикаясь, пролепетала Светка. Это она маячила перед ним, немочь бледная в пионерском галстуке, теребя конец косы.

— Что тебе? — повторил Серебровский и, спохватившись, завернулся в одеяло. — Панночка померла?

Слабоумная перепугалась:

— Ч-что?!

— Небо упало на землю? Жить стало лучше?!

— Я, Пал Ионыч, ничего…

— Раз ничего, то Что! Вам! Надо-то?!

Она набрала полную грудь воздуха и заблажила:

— Я не могу! Я тоже хочу стать доктором! Прямо как вы!

Затряслись уже не только руки, всего колотило от ярости и брезгливости. Накатывали волны страха — давнего, похороненного, зацементированного. «Это что, снова? Опять?! Где ж я так нагрешил…» Паша взял себя в руки, заговорил без гнева и воплей, своим обычным тоном:

— Тэк-с, диагноз вижу. Будем купировать острое состояние.

Дотянувшись до стола (славно, что кабинет маленький), он забрал с него свое барахло, прикрываясь одеялом, привел себя в порядочный вид. Уже застегиваясь, он продолжал спокойным, доброжелательным голосом врача:

— Я прошу вас явиться в медпункт завтра с утра, скажем, около одиннадцати. После утренних процедур.

— Я приду, приду! — заблажила она, ломая пальцы, глядя с глупым обожанием. — Обязательно приду! А зачем?

— А затем… — Он демонстративно распахнул дверь и добавил коротко: — На выход. — В ответ на недоумевающий, растерянный взгляд объяснил: — Вы не можете не понимать, что все это глупости. Ночью такие разговоры не ведутся. Хотите стать доктором — извольте являться на работу выспавшейся и бодрой. Учитесь работать с пациентами. Если же вы не хотите спокойно работать, завтра с утра — с чемоданом на выход, и домой.

Но эта ненормальная к голосу разума прислушиваться отказалась, то ли наигрывала, то ли свихнулась всерьез:

— Прогоните — я повешусь! Утоплюсь! Под поезд брошусь, ясно?

Услышав эту блажь — такую до боли знакомую, такую страшную, — он испугался до колик. «Твою ж мамашу, опять?! Вот ведь поганка, угораздило же меня».

А она к тому же вырвалась, кинулась на балкон и даже ножку свою цыплячью задрала на перила.

Паша лихорадочно перебирал варианты — их не было. Сейчас и эта впадет в амок, как и та, на фото. Кинется с балкона — не убьется, но покалечится, уляжется. Повесится, как обезьяна, оставив сопливую записку или что там?

«Черт. Бешеные! Бессовестные! Остановить это все, заморозить… но как?!»

Тут выключились все эти неконструктивные ярость, страх, отчаянье, осталось острое, как скальпель, озарение: «Погоди, так ведь… удача?! Истеричная, преданная до соплей, дурноголовая. Да, опасно. Но при правильном применении — нет. Старательная, чистоплотная, стерилизовать умеет. А ведь мысль!»

Паша развел руки, как бы сдаваясь. Расслабил мышцы физиономии, улыбнулся — и тотчас, ликуя, увидел, как и ее лицо поплыло, бешеные глаза повлажнели, рот оскаленный закрылся, губы вспухли.

«Ах ты кукла ватная. Просто молниеносная реакция». И он ласково начал:

— Света, простите меня. Я очень устал, и потому…

Она тотчас отлепилась от перил, ногу поставила на пол и шатнулась к нему, ломая пальцы: