Последний шторм войны - Александр Тамоников Страница 7

— Мне тоже, — кивнул Терехов. — Я как приехал, мне сразу блокадный Ленинград стал мерещиться.

— Ленинград? Вы там…

— Да, был. Безвылазно. 21-я стрелковая дивизия войск НКВД. Потом в госпиталь попал, чуть не комиссовали. Упросил оставить хотя бы не в строевых частях, на хозяйственной работе, но лишь бы при деле.

Когда принесли чай, офицеры разговорились. Терехов рассказал, что следователи не любили его лагерь и подолгу тут не задерживались, хотя для них были оборудованы относительно теплые комнаты для допросов. У него сложилось впечатление, что следователи старались всех подвести под статью об измене Родине, потому что так было проще и не надо проверять, выискивать доказательства, что человек в плену вел себя достойно и даже был в составе подполья, бежал, воевал в партизанском отряде. Атмосфера в бараках Терехову тоже не понравилась. К нему как к новому начальнику лагеря обращались люди, рассказывали. Но сам, самостоятельно он фильтровать людей не мог, для этого пришлось бы самому устраивать следствие и подключать для работы с бывшими пленными всех подчиненных. Единственное, что он мог сделать, — это хотя бы отделить помещение старших офицеров.

— Я могу познакомиться с личными делами?

— Да, конечно, — кивнул Терехов. — Я предупрежден о вашем задании, и вы получите полную информацию, какой только я располагаю. Есть и у меня свое представление о том, кто здесь достоин внимания. У предшественника была широкая агентура. Так ко мне в первый же вечер кинулись «стучать», простите за лагерный жаргон, дополнительную пайку вымаливать. Есть тут люди, как мне кажется, с чужими документами. Парочка судимых, это точно, но выдают себя за младших офицеров.

Сосновский подъехал на машине к крепкому кирпичному трехэтажному зданию с окнами, забранными железной решеткой. Здание было когда-то общежитием высшей партийной школы и стояло буквой «Г». И если фасад короткой стороны здания выходил на проспект, то его длинная часть с облупившимся фасадом уходила в старый переулок с заросшим травой тротуаром, растрескавшимся асфальтом и унылыми домишками напротив. Это уже был второй лагерь, в котором в отдельном блоке содержались и женщины-военнослужащие, имевшие офицерские звания.

На пороге, едва Михаил вышел из машины, его встретила начальница женского блока. Молодая грузная женщина с полными красными губами и пушистыми ресницами показалась Сосновскому на первый взгляд неподходящей кандидатурой для такой должности, где требуется властность, умение приказывать, требовать и добиваться выполнения своих приказов. Он ожидал услышать мягкий воркующий голос, но дама с погонами старшего лейтенанта вдруг бойко доложила хриплым прокуренным голосом:

— Начальник женского блока старший лейтенант Панова! Желаете ознакомиться с личными делами, товарищ майор? Или, может быть, пообедаете с дороги?

— Я хочу посмотреть, как у вас живут люди, — сухо отозвался Сосновский.

Ничего нового он здесь не увидел. Все те же серые, измученные тревогой и ожиданием лица, с тем же выражением отрешенности, а у некоторых и обреченности. Запах в помещении стоял не очень приятный, значит, женщины перестали следить за собой, за гигиеной. Или им не дают такой возможности? Но именно для этого начальниками и персоналом в таких учреждениях и подразделениях ставят женщин. Они лучше мужчин понимают особенности быта женщин, их потребностей.