Лагерь, который убивает - Валерий Шарапов Страница 73

— Какие души? Нет никаких душ. А вот будешь болтать — прикатится голова и ноги отожрет.

Девочки замолчали, оценивая масштаб новой угрозы, потом одна спросила:

— Это что прикатится?

— А вот голова! — с мрачным торжеством проговорил мальчишка. — Отрубленная!

— Чья?!

— А вот бывшего хозяина этой дачи! Его увез гроб на колесах, его расстреляли, а голову оторвали, выбросили, а она обратно прикатилась…

— По-че-му?

— Потому что это… страсть какой головастый мужик был! Вот и валяется теперь днем мертвая, а ночью рыщет по траве, жрет червей, а найдет новых жителей — хап, и ноги отгрызает. По шею!

Оля, вспомнив Кузнецова, поежилась. Время прошло, ненависть утихла, и потому мысль о том, что живой и в целом неплохой человек давным-давно не более чем горсть костей и жирной земли с червями, показалась ужасной. Страшно вот так вот, среди ночи, думать о том, что там, дальше — ничего.

Снова сдавленный визг в подушки. Потом кто-то из девчат, желая, чтобы последнее слово оставалось за пионерками, начал вкрадчиво-угрожающе:

— А вот еще. Жил-был один принц… дурак дураком, заграничный. И пришла к ним в страну Красная Смерть.

— Че-го?! — возмутился некий юный ленинец. — Белая!

— Красная. Ну вот пришла такая. И все бац — стали мертвые.

— А принц что?

— Как положено эксплуататору — вперся, лопух такой, в зимний дворец, заперся и ну пировать. Пируют, значит, — тут пирожные, тут яблоки, и все в масках.

— Это зачем?

— Ну так принято. А в полночь надо было маски снять и объявить, у кого маска самая страшная. Вот часы пробили, все маски сняли, а самая страшная не снялась. Ну, казаки принца кинулись сдирать эту маску — а там нет ничего. Свет погас, а когда зажгли снова — там все мертвые были.

Ольга ужаснулась: «Это кто посмел?! Кто позволил себе эту дьявольскую шутку? Тьфу, то есть стащил из библиотеки Эдгара По?! Так, ну все, получат они у меня! Сейчас еще полночи будут чертей гонять, изволь будить Наполеоныча, чтобы с утра гематогену дал…»

В общем, она распахнула дверь и провозгласила универсальное заклинание:

— Как не стыдно, а еще пионеры! А ну, отбой! Руки под щеку!

Кто-то за фанеркой бросился плашмя на койку и изобразил сон с храпом, кто-то из девчонок пропищал:

— Мы не можем. Нам страшно!

— А вы больше враки слушайте!

Тут Сашка, который — это Оля только сейчас поняла — молчал во все это время поразительных историй, вдруг подал голос:

— И вовсе не все враки.

Оля заглянула за фанерку. Санька, надувшись и завернувшись в одеяло, сидел на своей койке у окна. Между прочим, розовый и вполне спокойный, только какой-то неправильно спокойный и уверенный не по-детски, по-взрослому.

— Это ты говоришь? — уточнила Оля колко, чтобы выиграть время.

— Я говорю, что не враки, — повторил упрямо Сашка, — я видел этот, как его. На колесах.

— Гроб? — усмехнулась Оля.

— И ничего смешного. Видел. Я в медпункте в изоляторе лежал, ночью проснулся — а он едет по дороге к главному корпусу, только колеса постукивают.

Ольга невольно поежилась, представив картинку, но снисходительно уточнила:

— Что же, сам прям ехал.

— Нет, везли его. Черные люди. Двое.

Оля, подойдя к Сашкиной койке, как бы невзначай дотронулась до его лба. Он забурчал, как медвежонок, отмахнулся. Оля, ухватив его ручонку, повернула на свет: