Тени над Ялтой - Валерий Шарапов Страница 74

— Откуда оно у вас?

— Да купила в ГУМе. Не подошло… — заученно соврала старушка и махнула рукой, будто отмахивалась от собственной беды. — Размер не мой.

ГУМ был наполнен иным шумом — не рыночным, не вокзальным, а нежным, мягким, богатым шумом мечты. Тут ткань блестела люрексом под яркими лампами, а продавщицы смотрели на толпящихся людей высокомерно и брезгливо.

Кушнирук протиснулся к прилавку, попытался сделать лицо таким же высокомерным и брезгливым. Отчасти это у него получилось.

— Платья покажите. Жене подарок хочу.

Ему вынесли несколько экземпляров, сложенных аккуратными конвертами. Оперативник перебирал бирки одну за другой: «Первомайская», «Трехгорная», «Авангард», «Рассвет»… И вдруг — тот же знак, но с тем же самым металлическим отблеском.

— А это платье кто производит? — спросил он, не меняя тона.

— Новое поступление, — ответила продавщица быстро, без лишних пауз.

— Меня интересует, откуда его сюда привезли.

— Молодой человек, вы мне голову не морочьте! — стальным голосом ответила продавщица, глядя на Кушнирука набрякшими глазами, при этом ее руки заученными движениями складывали платья в конверты. — Будете брать или нет?

— Дорогое?

— Восемьсот рублей.

Кушнирук коротко выдохнул, изображая досаду.

— Дороговато.

— Так это чистая шерсть, — продавщица наклонилась к платью, пухлая рука заскользила по ткани. — Пошив какой! Ткань! Все по уму.

Это была правда: строчки ровные, ткань мягкая, силуэт точный. То самое качество, которое предполагает, что товар оценят и купят молча, не задавая вопросов.

— Беру, — сказал Кушнирук. — Упакуйте.

На Киевском вокзале воздух был тяжелым: здесь всегда пахло немытыми телами, заветренными продуктами и хлоркой. У привокзальной площади толклись люди, которые изображали из себя пассажиров, но они никогда никуда не уезжали. Опер Лобский подошел к парню в импортной куртке, слишком легкой для холодного и дождливого дня. В руке оперативник держал авоську с батоном и двумя бутылками кефира. Ни дать, ни взять — отправила жена мужа за покупками, чтобы дома под ногами не путался зря.

— Что продаешь?

— А что надо?

— Платье. Женское.

Парень в куртке заржал, демонстрируя черные дырки вместо зубов.

— Понятное дело, что не мужское.

Он для порядка быстро оглянулся, как карманник, и вытащил из-за пазухи сверток. Развернул. Два платья, яркие, пышные, разнузданные — оба слишком хорошие для такого неприятного продавца.

Лобский посмотрел на бирки: «Рассвет». Крестик — проволочкой.

— Откуда товар?

— А тебе какое дело? Где брал, там уже нет.

Лобский привычным движением вынул из внутреннего кармана удостоверение.

— Милиция. Повторяю вопрос: откуда товар?

Парень побледнел так, будто дождь вдруг стал холоднее.

— Купил… на барахолке. У одной бабки. Честное слово.

— Что за бабка? Где живет?

— Не знаю, где живет… А на барахолке она каждый день. Всегда во втором ряду.

Лобский забрал платья с таким видом, словно он их купил, да еще и сверху продавцу оставил.

— Пойдешь со мной. Покажешь.

* * *

Вечером кабинет Никитина стал похож на барахолку. Оперативники сидели кто на стуле, кто прямо на столе. Докладывали коротко, по делу. Каждая фраза звучала хлестко и емко, как выстрел.

Никитин слушал, и город в его сознании складывался в новую карту, в котором не было проспектов, бульваров и домов, но появлялись маленькие металлические крестики.