Лагерь, который убивает - Валерий Шарапов Страница 77

— Знаю, — рассеянно поддакнул он.

Ольга смешалась:

— То есть как?

Наполеоныч, отложив чтение, потер переносицу, пояснил:

— Вы, наверное, видели, что я каждое утро провожу медосмотр.

— Конечно, но…

— Я же не просто лазаю палочками в горло, проверяю кожные покровы, я еще и жалобы выслушиваю. Так что да, я в курсе, что ночью все видели многочисленные фантазмы. — Он усмехнулся: — Гематоген, даже не принятый, развивает воображение. Интересный эффект.

Ольга, уставившись в пол, спросила:

— Вы находите забавным то, что они приучаются врать за еду? Или то, что мы вырабатываем условный рефлекс: брехня — конфетка?

Наполеоныч, отпив свой зверский кофе и не поморщившись, заметил:

— Всем не угодишь. Но что плохого в том, что дети творчески осмысливают реальность? А для вас такие возможности: можно же направить поток этой бурной фантазии в творческое русло. Не исключен терапевтический эффект, да…

Он стих, Оля удивленно подняла на него глаза. Наполеоныч сидел, глядя остекленело в стол, но в пальцах со страшной скоростью вертелся карандаш. Причем не так, как крутят многие, а карандаш как будто сам перепрыгивал через пальцы и обратно. Смотрелось пугающе.

Гладкова осторожно позвала:

— Павел Ионович?

Он очнулся и произнес с таким видом, точно делал одолжение, причем не ей, а лично Антону Семеновичу Макаренко:

— Хорошо, вы правы. Непедагогично. Вон там, за буфетом, два ящика гематогена. Правда, это для ребят с ярко выраженной анемией и пониженным гемоглобином, но все лучшее — всем. Делите на всех. Гемоглобин это не поднимет никому, зато никому не обидно.

Ольга проглотила пилюлю. Да, по сусалам получено, и получено знатно. Чувствуя себя круглой идиоткой, она вышла из-за стола и голосом начальственным, скрежещущим, как наждак, поручила вожатым раздачу. Настя только кивнула, Светка начала было: «Как же…» — но замолчала и принялась за то же дело, старательно не глядя в сторону начальственного стола.

Ольга же, поддавшись недостойному духу противоречия, вкрадчиво обратилась к начлагу:

— Павел Ионыч, позвольте вопрос личного характера.

Голос у Оли вполне приятный, но Наполеоныча передернуло, как от скрежета по стеклу, и он спросил, уже грубовато:

— Что еще?

— Вы женаты?

Серебровский глядел на нее в упор, углы рта дергались, но теперь как у Карая, точно он с трудом сдерживался, чтобы не разлаяться. Разумеется, ничего такого не случилось, он просто ответил:

— Нет. А почему спрашиваете?

Было ужасно стыдно, но внутри все клокотало и требовало выхода.

— К тому, что с вашей стороны было бы правильным терпеливо и с тактом объяснить товарищу Приходько, что…

— Остановитесь, — приказал Наполеоныч, и такое что-то звякнуло в его мягком голосе, что Оля подчинилась тотчас.

— Послушайте. Когда меня поставили перед фактом: ты командуешь лагерем — и задали вопрос о штате, я назвал вас троих. Почему, как думаете?

— Мы знакомы…

— Да. И потому что был уверен, что вы разумные, вменяемые люди, не безмозглые куклы с фарфоровыми головами. Попытайтесь понять, что далеко не все живут мечтами о юбках.

— Да, но Света…

— Единственное, что я могу вам сказать на этот счет, — вы не правы в оценке ее устремлений. Товарищ Приходько хочет стать врачом, доктором. И по какой-то причине выбрала меня в качестве эталона представителя этой важной и нужной, согласитесь, профессии. Все. Вы подруга — вы и объясняйтесь. У меня нет ни желания, ни времени.