В объятиях вендиго - Эдди Паттон Страница 86

Кровавая вода плещется о борта бассейна, оставляя отметины на моих белых кедах. Сочится сквозь ткань, трогает мои пальцы прохладой. Чем дольше я жду, тем сильнее бьется сердце: оно буквально разрывается, заставляя меня дрожать, но крепкие руки демона обвивают запястья и заводят их за спину.

Страх и ужас держат за горло. Мне становится тошно, но я не хочу сваливаться с ног.

— Ждем… – шепчет пропитанный жаждой мести голос, а мне от чужого дыхания хочется дернуться еще раз. Сбежать, извернуться. Закрыть глаза и очутиться вновь в начале сентября. Когда ничего этого не было.

Сгустки света, падающие из-за наших спин в толщу розовой мутной воды, постепенно меняют очертания теней, прорисовывая ужасающие тонкие рога, схожие больше с высохшими и безжизненными ветвями деревьев.

Изогнутые и острые, они словно тянутся ко мне; к моей шее, лицу и глазам. Будто еще немного, и я стану очередным безвольным телом, наполнив собственной кровью бассейн. Усилив цвет потери.

Мне впервые становится так жутко. Тени рогов, тонких и грубых, пробуждают во мне практически первобытный ужас. Я думаю только о родителях, о братьях и оставшихся в живых приятелях и друзьях. Хочу, чтобы хоть кто-то забежал в здание бассейна с оружием.

Но прекрасно осознаю, что ничего не поможет.

Его руки – человеческие. Он сжимает место, где боязно бьется пульс, а затем тихо усмехается.

В водовороте событий легко довериться тому, кто строит козни. Как легко бывает, поддавшись эмоциям, поверить в чистую ложь.

Когда-нибудь я научусь не допускать этого, если останусь в живых, а пока мне остается лишь следить за тем, как по волосам некогда живого человека в бассейн стекает кровь, оставаясь мраморными разводами на воде.

— Мы ждали достаточно… – произносит голос, которому я когда-то безоговорочно верила.

И зажмуриваюсь, ожидая худшего исхода. Я готовлюсь упасть в толщу воды и окрасить ее своей кровью.

Но вместо этого падаю в густую, беспросветную пропасть и оказываюсь в темной гостевой комнате Лин Шоу в доме ее родителей, где сами стены напоминают о том, что бояться нечего.

Сердце в груди скачет, но сознание возвращается в реальность с медленной, почти умиротворяющей скоростью. Я осматриваюсь еще раз, замечая кружку с уже остывшим чаем: мама Лин принесла ее до того, как я отключилась.

Под подушкой лежит телефон, и часы на экране предсказуемо показывают 3:17 утра. На улице удушающе темно, но в комнате над рабочим столом горит аккуратный круглый ночник – от этого мне становится легче. Он напоминает мне о комнате мальчишек, где висят похожие.

Мама писала, что видела по телевизору репортаж и знает о том, что мистер Брук найден мертвым: удивляло лишь то, что полиция позволила этой новости так быстро просочиться в эфир, – не в духе Олбрайта.

А может, его наконец-то сместили с поста и теперь все пойдет так, как надо: дела сдадут в архив как висяки, а не закроют как несчастные случаи.

Но затем я вспомнила Элиаса: его огромную рану, окровавленную одежду и бледное, ничего не выражающее лицо. Булькающие звуки из груди, слабые, свисающие с лавочки запястья. Мне захотелось написать или позвонить Лестеру, но для этого нужна была смелось. Сейчас у меня ее не было.

Голова неприятно гудела, словно я несколько минут просидела под водой с задержанным дыханием. Взяв с тумбы кружку, я отпила чай и прикрыла глаза. Холодная жидкость попала на язык и немного успокоила. Ромашковый чай с медом – любимый Лин.