Амурские волки - Коллектив авторов Страница 91

— Пожалуйста, а я запишу ваши показания.

Звонарев вышел в комнату, где работал его помощник.

— Позови Костеренко!

Через минуту вошел и Костеренко. Звонарев передал им, в каком положении дело, и высказал свое мнение. Те вздохнули, поморщились, но согласились, что без «убедительных доказательств» не обойдется. Затем они разошлись каждый по своим квартирам и через десять минут один за одним входили в кабинет, в котором дожидался чиновник.

— Вот документы, – проговорил Звонарев, подавая чиновнику довольно толстый запечатанный конверт. – Я надеюсь, что по рассмотрении этих документов у вас не останется никаких сомнений.

Чиновник взял конверт и положил в карман. После этого вошел Ломягин и тоже вручил конверт, несколько потоньше.

Костеренко, войдя, браво вытянулся и по-солдатски отчеканил:

— Имею честь представить вашему благородию!

— Что это?

— Так что… так что… – И Костеренко замялся.

— Документы, – подсказал Звонарев.

— Так точно, документы, – подтвердил Костеренко.

Чиновник весело улыбнулся и сказал:

— Я дома рассмотрю эти документы, господа, и если они окажутся… убедительными, то так и доложу губернатору. До свидания.

Губернатору он в тот же день доложил, что Звонарев, Ломягин и Костеренко никакой собственности не имеют, участок у них в образцовом порядке и они заслуживают только похвалы за свою служебную деятельность.

— А! Очень рад! Очень рад, – успокоился генерал.

Тем дело и кончилось для Звонарева и Ко. Но не окончилось оно на этом для жалобщиков. Звонарев записал имена всех подписавших прошение, и с этого дня участок развил самую интенсивную деятельность. Звонарев, Ломягин и Костеренко целыми днями составляли протоколы на жалобщиков: о неисправном содержании тротуаров, об отсутствии помойной ямы, об отсутствии клозетов, о неправильном содержании выгребных ям, о постройке без разрешения собачьей конуры, о дровах, сложенных не на месте, о собаке без намордника, о курицах, гуляющих по улице, о свиньях, отдыхающих в канаве, о голубятне, о печах и трубах, о погребах, о колодцах.

Словом, в протоколы был записан весь инвентарь, живой и мертвый, и жалобщиков штрафовали, штрафовали… Что же касается Черного, то ему как инициатору досталось сугубо. К нему утром приходил Звонарев и составлял протокол, в обед являлся Ломягин и составлял второй протокол, а вечером его посещал Костеренко и составлял третий протокол. И так каждый день. Наконец жалобщики взвыли и набросились на Черного:

— Это ты нас подбил, а теперь нам житья нет. Хоть даром отдавай дома и уходи из участка.

Черный едва ушел от рассвирепевших соседей. А протоколы на него все сыпались и сыпались. Но всех больше пострадал домовладелец Саламатин. Звонарев узнал, что прошение писал и подавал вместе с Черным Саламатин, и на него-то главным образом и обрушил свою месть. Как раз в это время умер сын Звонарева, студент. После него остались компрометирующие письма, в которых говорилось о сыне Саламатина, тоже студенте. Эти письма попали в руки Звонарева, и он их представил куда следует. А через три месяца сын Саламатина был уже в местах не столь отдаленных. Таким образом, тут месть достигла второго поколения. После этого обыватели смирились, и Звонарев успокоился.