Лагерь, который убивает - Валерий Шарапов Страница 92

Блеснув, «ежи» рассыпались по дороге, — даже если Глеб их и увидел, затормозить не успел: машина тяжелая, скорость — большая. Влажно хрупнуло, раздалось злое и бессильное шипение, «Хорьх» дернулся, закрутился, пошел юзом и, волоча по асфальту разорванное в клочья колесо, выполз на обочину.

— Вот таким вот образом, — подвел черту под своими действиями Пельмень, подтягивая «ежиков» и заталкивая под корни дерева, — потолкуем насчет честности и законности.

Но все шло не так.

Когда Андрюха подошел к машине, бросилась в глаза фигура рядом с водителем. Да не просто фигура, а какая-то тетка — видна была шея, явно не мужская, задранный узкий подбородок, полуоткрытый рот. Спала, что ли?

Андрюха пытался сообразить, как поступить что делать, а из водительской двери вывалился Глеб. Расхристанный, взмокший, морда перекошена, завизжал как порося:

— Стой, где стоишь! Не подходи! — И в руке дергался пистолет.

Андрюха удивился и прыжкам этим, и оружию, и тому, что баба даже не пошелохнулась. Растягивая время, он остановился, подняв руки, заговорил дружелюбно:

— Стою я, стою. Я ж смотрю — авария у тебя, а ты к тому же с пассажиркой.

Тот вздрогнул:

— А? Что?

— Да вон же.

Глеб, видно, взял себя в руки:

— Ну это. Да. И что?

— Я и подумал: дай помогу. Так если и сам справишься, так я и пошел.

Надеясь на лучшее, Пельмень бестрепетно повернулся спиной к дулу и, держа руки вверх, пошел туда, откуда — он прямо-таки печенками ощущал — бежали еще два дурака. Их надо было остановить.

Глеб позвал, уже спокойнее:

— Погоди, друг.

Андрей подчинился.

— Ты ж этот, Пельмень, так? Андрюха?

— Я, да, — подтвердил он как можно громче, вглядываясь в темноту.

— Помоги, друг.

— А че там? — Андрюха повернулся, специально громко присвистнул. — Э, а шина-то в лоскуты. Запаска есть?

— Есть, есть! И запаска, и домкрат — все есть! Я бы и сам, но вдвоем-то быстрее, а у меня это… — Глеб кивнул внутрь салона, — вон, больная совсем.

— Раз больная, то побыстрее надо.

Пельмень направился было к кожуху с запаской, но водила снова переполошился:

— Стой-стой, я сам, ага.

И, оттирая от машины, сам открыл водительскую дверь, полез внутрь, за домкратом под сиденьем. Андрюха, заглянув в салон, глянул на пассажирку — и аж перещелкнуло внутри. Не то что-то: авария, крики — и абсолютно спокойная баба?

Да, он видел лишь темный силуэт на фоне сиденья, но увидел и то, что она не сидит, не лежит, а висит на ремне. И запах в салоне стоял такой, что… у-у-ух! Сырость, пыль, кислятина — так не пахнут ухоженные дамочки из «Хорьхов», это что-то подзаборное. Или вообще…

«Чего это она молчит, ни мур-мур? Треснулись, она должна пугаться, орать, стонать» — тут до Пельменя дошло, а дальше все произошло само собой: бросился в глаза Глебов затылок, рука сама пошла вверх, а потом резко вниз, ребром ладони как раз по тому месту, где шея переходила в череп. Глеб повалился мешком.

Тут как раз подоспели эти двое, Яшка охнул, Цукер завопил:

— Что творишь?! Нам за машину головы поотрывают, теперь это!

Анчутка поддержал:

— Не было уговора.

— Да заткнитесь вы, — бросил Пельмень. Он чиркнул спичкой, осмотрелся в салоне и второй, свободной, рукой махнул: — А поди-ка ты сюда, Рома.

— Зачем? — с подозрением спросил Цукер, но все-таки подошел, заглянул тоже, присвистнул.