Бетонное алиби [сборник] - Алексей Макеев,Николай Леонов Страница 92

Крячко вошел в комнату контроля, хлопнув дверью. Его лицо было серым от усталости, но глаза горели.

— Доставили. Чисто. Никаких инцидентов. В тоннеле он сначала пытался бузить, кричал про «знаете, кто я», но когда ему тихо, без повышения голоса, объяснили статьи, по которым его везут, и показали санкцию, сдулся. Сидел всю дорогу молча, в телефоне не копался — глушилка работала. Медик осмотрел — давление повышенное, но в целом здоров. Что дальше?

Гуров не отрывал взгляда от монитора, где Рыкова обыскивали, забирали ремень, шнурки, часы.

— Дальше — дать ему освоиться. Пусть посидит в боксе один минут двадцать. Без часов, без телефона. Пусть почувствует тишину и поймет, что звонка не будет. Ты свою группу не распускай. И усиль охрану периметра ИВС.

Крячко нахмурился, прислонившись к стене.

— Уже отдал распоряжение. Но, Лев… У меня плохое предчувствие. Мы его выдернули слишком гладко. Галкин не дурак. Он знал, что мы копим доказательства. И он наверняка готовил на этот случай план «Б». Устранение свидетеля. Рыков для него теперь не помощник, а угроза. Пока тот на свободе — за ним уследить сложно. А вот здесь, в ИВС… Здесь система безопасности наша, но кто даст гарантию, что среди конвоиров или даже среди охраны нет его человека? Одна таблетка в пищу, инсценировка самоубийства… Ставки для Галкина сейчас выше некуда. Для него это вопрос политического выживания.

Он говорил тихо, но каждое слово било в одну точку. Страх был не за себя, а за хрупкую конструкцию правосудия, которую они с таким трудом выстроили. Гуров медленно повернулся к нему. В глазах Крячко он видел ту же тень, что и утром, — страх за семьи, за дело, за ту грань, которую они перешли, схватив за шиворот человека из самой сердцевины системы.

— Твои опасения логичны, — сказал Гуров без эмоций. — Поэтому мы и везем его сюда, а не в обычный изолятор. Здесь каждый контакт с ним будет протоколироваться. Пища — только из нашего доверенного пищеблока, вода — бутилированная, вскрытая при нем. Дежурный врач — наш человек из ведомственного госпиталя. Охрану бокса несут двое проверенных оперативников из твоего отдела, смена каждые четыре часа. Я лично проинструктировал начальника ИВС: любое постороннее движение в этом крыле — сигнал тревоги. Мы превратили эту комнату в самый безопасный и самый одинокий островок в Москве для Дмитрия Анатольевича. Галкин силен, но его сила — в административных рычагах, в телефонном праве, в умении давить на начальство. Здесь, в этом бетонном кубе, эти рычаги не работают. Здесь работают только факты. И его главная проблема в том, что факты — против него. А наши люди — за нас. Но ты прав, дело стало личным. Не для нас — мы просто делаем работу. Для него. Он теперь борется не за свободу, а за жизнь. И это делает его одновременно опасным и уязвимым. Опасным — потому что отчаявшийся человек способен на глупость. Уязвимым — потому что страх за свою шкуру сильнее страха перед начальством. Эту уязвимость мы и будем использовать.

Он встал, поправил манжеты рубашки. На мониторе Рыков сидел за столом, уставившись в пустоту. Его пальцы нервно барабанили по металлической столешнице.

— Пора начинать, — сказал Гуров и вышел в коридор.

Дверь в бокс № 5 открылась беззвучно. Гуров вошел, держа в руках тонкую папку и блокнот. Он не спеша сел на табуретку напротив Рыкова, положил папку на стол, открыл блокнот, достал ручку. Все движения были размеренными, ритуальными. Он дал Рыкову время рассмотреть его. Полковник в строгом костюме, лицо без эмоций, взгляд внимательный, но лишенный агрессии. Не следователь-«мент», а чиновник от правосудия. Это было важно.